Евгений Анташкевич

Хроника одного полка. 1915 год

© Е.М. Анташкевич, 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

* * *

ВЫСОЧАЙШІЙ МАНИФЕСТЪ

БОЖІЕЮ МИЛОСТІЮ, МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОССІЙСКІЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКІЙ, ВЕЛИКІЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКІЙ, и прочая, и прочая, и прочая.

ОБЪЯВЛЯЕМЪ ВСѢМЪ ВѢРНЫМЪ НАШИМЪ ПОДДАННЫМЪ:

Слѣдуя историческимъ своимъ завѣтамъ, Россія, единая по вѣрѣ и крови съ славянскими народами, никогда не взирала на ихъ судьбу безучастно. Съ полнымъ единодушіемъ и особою силою пробудились братскія чувства русскаго народа къ славянамъ въ послѣдніе дни, когда Австро-Венгрія предъявила Сербіи завѣдомо непріемлемыя для державнаго государства требованія.

Презрѣвъ уступчивый и миролюбивый отвѣтъ Сербскаго правительства, отвергнувъ доброжелательное посредничество Россіи, Австрія поспѣшно перешла въ вооруженное нападеніе, открывъ бомбардировку беззащитнаго Бѣлграда.

Вынужденные, въ силу создавшихся условій, принять необходимыя мѣры предосторожности, Мы повелѣли привести армію и флотъ на военное положеніе, но, дорожа кровью и достояніемъ Нашихъ подданныхъ, прилагали всѣ усилія къ мирному исходу начавшихся переговоровъ.

Среди дружественныхъ сношеній, союзная Австріи Германія, вопреки Нашимъ надеждамъ на вѣковое доброе сосѣдство и не внемля завѣренію Нашему, что принятыя мѣры отнюдь не имѣютъ враждебныхъ ей цѣлей, стала домогаться немедленной ихъ отмѣны и, встрѣтивъ отказъ въ этомъ требованіи, внезапно объявила Россіи войну.

Посвящается сыновьям, внукам и правнукам Михаила Тихоновича Анташкевича

Конница такова, каков её командир.

Кавалерийская истина

Январь

– Кавалерии не требуется снарядов! Коня снарядом не зарядишь, а если и зарядишь, так его надо развернуть к противнику… сами понимаете, каким местом!

– Согласны, граф, и выстрел получится смешным!..

– Особенно для противника! Поумирают со смеху, глядючи!..

Офицеры сдерживали улыбки.

– Однако, ваше сиятельство, снаряды для артиллерии недурно поддержали бы нас, кавалерию!

– Особенно ежели прежде атаки, да солидным залпом!

– Или по встречной атаке противника…

– Ладно, господа, «или-или» это всё пустое, на нет и суда нет, снаряды не наша забота. Все свободны, и так уже задерживаемся на целый час. Война войной, а обед…

Офицеры заулыбались.

– Надо поторопиться, господа, нам тоже негоже опаздывать к службе. Нижние чины?..

– Построены и ждут!

– Батюшка?

– Отец Илларион уже раздул кадило…

– Жалко, что ушли кремнёвые времена, сейчас бы поставить его рядом с казённой частью…

– Тогда это будет уже не Крещение Господне, ваше сиятельство, а наказанье…

– Для кого как, господа, для кого как! Вас, Аркадий Иванович, попрошу остаться! После службы господ офицеров прошу к обеду, а нам надо закончить бумаги! – сказал командир полка своему заместителю, командиру № 1-го эскадрона Аркадию Ивановичу Вяземскому. – Да, – он обратился к полковому адъютанту, – Николай Николаевич!

– Слушаю, ваше сиятельство!

– Заплатите старосте нужную сумму, чтобы обеспечить для нас на неделю фураж, сколько ещё простоим?..

– Будет исполнено!

– И вы, Василий Карлович, на службе долго не задерживайтесь, батюшка нас поймёт!.. – обратился он к командиру № 2-го эскадрона.

– А не поймёт, так останется голодным, – с усмешкой ответил командир № 2-го эскадрона Василий Карлович, барон фон Мекк, и вышел вслед за офицерами.

По случаю Крещения Господня полк был построен на выгоне польской деревни Могилевицы. Нижние чины и унтер-офицеры стояли без головных уборов. Напротив каждого эскадрона из больших чанов церковники поочерёдно наливали драгунам освящённую воду.

Во вчерашнем бою с германскими уланами полк потерял четырнадцать человек убитыми, среди них корнет Меликов и вахмистр № 2-го эскадрона Сомов, а также четверых тяжелоранеными. Сейчас в № 2-м эскадроне вместо вахмистра Сомова отцу Иллариону прислуживал унтер-офицер Четвертаков, относительно которого командир эскадрона ротмистр фон Мекк только что написал представление на повышение в чине. Убитых отец Илларион уже отпел, их тела в гробах лежали внутри обширной риги на северной окраине деревни.

– …и отпýсти нам грехи наши, якоже мы отпускаем… – пел отец Илларион против № 2-го эскадрона, махал кадилом и крестился на полковую хоругвь.

– …и отпýсти нам грехи наши, якоже мы… – вторили драгуны № 2-го эскадрона. Они по одному подходили к чану и подставляли под серебряный ковшик фляжки, туда осторожно, тонкой струйкой, которой играл ветерок, наливал воду, чтобы не расплескать, унтер Четвертаков. Он уже знал, что на него написано представление на повышение через чин, небывалый случай, и так старался, что было видно, как по лбу на брови и дальше по щекам течёт пот.

Полк стоял в Могилевицах.

Две недели – неделю до Нового года и неделю после Нового года – на Северо-Западном фронте не было больших событий, войска двигались, маневрировали, вчерашняя стычка, казалось, была случайной, когда на опушке леса в нескольких верстах западнее деревни, будучи в охранении, № 2-й эскадрон столкнулся с неприятельской разведкой – полуэскадроном германских улан. Эскадрон спешился и залёг, германцы не разобрались и развёрнутым строем по снегу пошли в атаку, их лошади увязли, и германцы были расстреляны. А несколькими минутами позже обширную поляну перед опушкой, где ещё вчера стояли на отдыхе несколько пехотных батальонов, накрыла германская тяжёлая артиллерия, поэтому, когда корнет Меликов и вахмистр Сомов пошли осматривать поле боя, на эскадрон упали четыре бомбы – германская гаубичная батарея сделала залп. Несмотря на уничтожение вражеской разведки, такие потери были большой неприятностью для полка. Ещё было удивительно, зачем германцы стреляли по уже опустевшему полю. В пылу неожиданного боя никто не заметил, что над полем дал два круга германский аэроплан.

Унтер-офицера Четвертакова в эскадроне звали Тайга. Это было оправданно, потому что он единственный был из глухой деревни на берегу далёкого – у чёрта на куличках Байкала, о котором сам Четвертаков говорил с уважением и называл его «морем» и «батюшкой», а его сослуживцы только слышали, да и то не все. С тем, что он из «глухой деревни», он был не согласен, до его деревни под названием Лиственничная, или Листвянка, уже дотянулась Великая Сибирская железная дорога, или по старинке «чугунка», и он с гордостью рассказывал, что ездил на паровозе. Однако для его сослуживцев паровоз был не новостью – эскадрон, как и почти весь полк, был набран из тверичей, родившихся и живших по обочинам первой российской железной дороги, построенной аж полвека назад императором Николаем I. Поэтому Тайгой они прозвали Кешку Четвертакова уверенно и нисколько не сомневались в своей правоте. И уважали его как «первеющего храбреца» и умелого стрелка.

Кешка наливал в очередную фляжку, когда раздалась команда «Глаза на-право!» и у хоругви против № 1-го эскадрона слез с белого арабчика командир полка полковник Константин Фёдорович граф Розен. Он перекрестился на хоругвь и повернулся к строю, вслед за ним подошёл командир № 1-го эскадрона подполковник Аркадий Иванович Вяземский.

* * *

– Да, господа, Крещение, а морозов… – Полковник поджал губы. – Поручик, посмотрите, сколько сейчас, только на улице… У вас имеется термометр.

Поручик Рейнгардт, командир 1-го взвода № 2-го эскадрона, накинул на плечи шинель и вышел.

– А что, отец Илларион, не оправдывается примета о крещенских морозах? – Полковник сидел в центре большого стола, рядом с ним стояла восьмилинейная немецкая керосиновая лампа с начищенным медным отражателем, поэтому лицо полковника было освещено наполовину. Яркие лучи от лампы заливали большую светёлку.

Отец Илларион промолчал, и замолчали тихо беседовавшие между собой офицеры, сидевшие вокруг стола и на лавках вдоль стен. Все смотрели на отца Иллариона. «Я же священник, а не климатолог, что я им скажу?» – подумал отец Илларион и ответил:

– Так это, господа, по нашему календарю, по православному – Крещение, а по-ихнему, григорианскому, так оно уж и прошло… – Он не закончил, отворилась дверь, и с градусником вернулся поручик Рейнгардт.

– Минус два по Реомюру, господа, я воткнул градусник прямо в снег.

Офицеры зашевелились, сведения, которые принёс поручик, были, конечно, важные, но сказать на это было нечего. Они стали двигаться на лавках, усаживаясь ещё удобнее, хотя они производили эти движения регулярно последние минут двадцать в ожидании обеда. В других полках, где раньше служили некоторые офицеры, обедали у командира полка, в полковом собрании, однако здесь существовало другое правило. Граф Розен начал службу во время Русско-турецкой войны, и в его полку, куда он поступил корнетом, командир был старый и грузный, чем-то напоминавший фельдмаршала Кутузова, но ни разу не раненный в голову. По старости лет он не любил шума и суеты и завёл правило, что офицеры обедают у командира № 1-го эскадрона, а сам всегда занимал самую неказистую и неприметную избу на любой стоянке в любом походе. Розен изменил этому правилу только в одном – в его полку обедали у командира № 2-го эскадрона. В октябре прошлого года, перед самой Лодзинской операцией, прибывший в полк на № 1-й эскадрон из кавалергардов ротмистр гвардии Аркадий Иванович Вяземский намекнул, что первое время ему хотелось бы быть гостем и совсем никак – хозяином. Командир № 2-го эскадрона ротмистр фон Мекк был рад такому решению.

– Ну вот, – сказал Розен, – я же говорил, что Крещение, а никаких крещенских морозов. – Он будто бы не расслышал того, что сказал отец Илларион. – Клешня! – позвал Розен.

Из сеней высунулось лицо денщика.

– Что там с обедом, наконец! Заставляете ждать, сукины дети!

– Сию минуту, ваше высокоблагородие, первое уже почти готово, говядинка жестковата, надобно ей провариться, а закуски через секунду будут поданы.

– И вот ещё что, – сказал ему полковник, – пусть приведут пленного! Вы не против, господа?

Офицеры закивали, они были не против, это был первый пленный их полка. До этого тоже были пленные, много, но полк наступал, и пленные оставались в тылу. Сейчас полк стоял.

– А то негоже, господа, как я думаю, хотя и унтер-офицер, полковой писарь, мы же не допрашивать его будем, в конце концов… А стакан пунша ему налить! Пусть даже не крещенский мороз. Чтобы до утра не замёрз.

– Я уже дал команду, господин полковник. – Это сказал вошедший за Клешнёй командир № 1-го эскадрона Вяземский: – Сейчас его приведут, он со вчерашнего дня пытается что-то сказать.

Клешня согнулся, он был одет в папаху, солдатскую рубаху и штаны, на погонах был витой кант добровольца, однако по повадке ни дать ни взять половой из какого-нибудь московского или тверского кабака.

– Только полотенца на локте не хватает, – шепнул один офицер другому, именно шепнул, хотя все офицеры полка держались одного мнения, и не зря – нижний чин Сашка Павлинов был москвич по рождению и действительно подавальщик из трактира Тестова, что на углу площадей Театральная и Воскресенская, в ста шагах от Красной площади. По своему охотному желанию он был взят на службу в драгуны, но был выписан из строя, потому что или ростом оказался слишком высок, или имел неправильное строение скелета и сбил холки трём строевым лошадям. Писарь донёс командиру, что Павлинов по этому поводу горюет и что он московский половой, и полковник предложил ему место денщика. Это было вовремя, потому что прежнего денщика ранило шальной пулей, и он был отправлен на лечение в тыл. Прослужив три дня у полковника, Сашка ощутил себя хотя и не героем, каким хотел стать, но на месте. Ему было стыдно за испорченных боевых коней, но и собственного копчика тоже было жалко.

* * *

Для похорон погибших во вчерашнем бою гробы с их телами вынесли из риги, и № 2-й эскадрон занял её. Пленному германцу отвели угол. До взводного Четвертакова довели приказ доставить пленного к командиру. Четвертаков подозвал ближнего драгуна и дослал патрон в патронник. Германец сидел в своём углу, он сверху накинул шинель, а под себя сгрёб сено. «Ох и зажрут его», – подумал Четвертаков про пленного германца и блох, которые наверняка уже нацеливались на свою жертву.

– Вставай, немчура, иди за мной! – махнул он рукой и повернулся к воротам риги.

– Ja, gut, natürlich! Marsch-Marsch! – обрадовался пленный, вскочил, стряхнул сено и стал надевать в рукава шинель. Он был высокий, крепкий, с ясными глазами и чистым лицом, румяным, как у девицы с мороза. – Ich möchte Ihnen sagen, Ihr Kommandant…

Четвертаков оглянулся на слова пленного, а потом посмотрел на шедшего рядом драгуна и спросил:

– Понимаешь, чего он балабонит?

Драгун хмыкнул и сплюнул:

– Куды нам?

– Вот и я думаю! – Четвертаков повернулся к пленному: – Погодь, не балабонь, ща доставлю тебя куда надо, там всё и обскажешь!

– Ja, gut! Marsch-Marsch! – сообщил пленный и стал похлопывать себя по плечам.

– У-у! Немчура! – притворно замахнулся Четвертаков, но пленный не испугался и не обиделся.

– Marsch-Marsch! – повторял он нетерпеливо и улыбаясь. – Kommandant!

А Четвертаков и не хотел его обижать, и пугать не хотел. Он понимал, что идёт война. Конечно, его друга Сомова жалко, но у каждого своё счастье или несчастье, а германца обижать нельзя, он пленный. С другим германцем столкнулся Четвертаков под Гумбинненом и под Лодзью, но тот германец был вооружённый, и его было много. За эти столкновения Иннокентий Четвертаков первым в полку получил солдатскую серебряную Георгиевскую медаль.

Около избы командира № 2-го эскадрона он увидел Клешню.

– Доложи их высокоблагородию, што пленный доставлен.

Клешня кивнул, ушёл в дом, через секунду выглянул и махнул германцу.

– Ну вот! – сказал Четвертаков сопровождавшему драгуну. – Сдали с рук, можно итить вечерять. А?

– Так точно, господин унтер-офицер! – ответил драгун.

Клешня препроводил пленного:

– Битте-дритте, хер!

– Was?

– Нас, нас! – Клешня шагнул в сторону и легонько подтолкнул германца, тот переступил порог и оказался в ярко освещённой светёлке, перед офицерами. Он растерялся и замер.

– Кто вы? Как вас зовут? – услышал он от того места, где сияла лампа. Он посмотрел туда и сощурился, вопрос был задан по-немецки.

– Писарь штаба восьмого уланского полка, унтер-офицер Людвиг Иоахим Шнайдерман, я вас не вижу из-за яркого света, господин…

– Полковник!

– Господин полковник…

– У нас сегодня праздник Крещения, господин унтер-офицер, не откажетесь выпить стакан пунша?

– Премного благодарен, господин полковник, но я хочу вам сказать, что… – Унтер-офицер увидел, что полковник, передвинувший лампу и теперь сидевший при обычном свете, хотел его перебить, но рядом с ним сидел другой офицер, тот дотронулся пальцами до локтя полковника, и полковник удивлённо посмотрел на него. Офицер что-то сказал полковнику, тот, недовольный, заёрзал и откинулся на стенку светёлки.

– Мы не допрашиваем пленных, но если вы хотите сами что-то сказать, мы вас слушаем, – сказал офицер, на плечах которого были погоны с золотым шитьём, двумя продольными красными полосками и тремя маленькими звёздочками. Его сосед, назвавшийся полковником, тоже имел золотые погоны с двумя полосками, но без звёздочек.

«Значит, этот что, подполковник?» – подумал пленный.

– Господин…

– Подполковник.

– Господин подполковник, у меня есть что сказать… Нам всем грозит большая опасность.

– Нам всем грозит большая опасность, потому что мы все на войне, – произнёс полковник, в его голосе звучало недовольство и раздражение.

Пленный на секунду задумался, ему было понятно, что имел в виду полковник, однако он проявил упорство.

– Могу я попросить у вас карту или хотя бы чистый лист бумаги?

Пленному не ответили.

– Я пошёл в армию добровольцем со второго курса естественного факультета Кёнигсбергского университета…

– Сейчас вам дадут чистый лист бумаги… – сказал подполковник, и пленный тут же его спросил:

– А который сейчас час?

После того как прозвучал этот вопрос, снова недовольным голосом заговорил полковник по-русски, и пленный понял только, что тот произнёс «генерал Шлиффен».

«Ага, значит, он думает, что я сумасшедший и выставляю себя в качестве начальника германского Генерального штаба Шлиффена, но он не прав, сейчас начальником – генерал Мольтке!» У пленного было время поразмышлять, потому что бумагу и перо с чернильницей принесли и положили перед ним только что.

– Господин полковник! – обратился пленный. – Вот это деревня, в которой квартирует ваш полк. – Пленный быстрым движением нарисовал на бумаге угловатую геометрическую фигуру. – Об этом донесла наша аэроразведка. В шести километрах отсюда поставили нашу мортирную батарею, примерно вот здесь, тут железная дорога. – Он ткнул пером в край листа. – Сегодня будет обстреляна деревня, эта, – он показал пальцем себе под ноги, – а завтра, если будет ясная погода, сюда прилетят аэропланы посмотреть на точность стрельбы. Стрельбу должны начать через три часа.

Офицеры не все понимали по-немецки, понимали полковник, подполковник, ротмистр фон Мекк и поручик Рейнгардт. Остальные переглядывались, когда германец говорил, и внимательно слушали, когда звучал перевод.

– Он лазутчик, господа! – раздражённо произнёс полковник Розен, когда пленный закончил. – Он послан, господа, чтобы заставить нас покинуть эту деревню и выйти в голое поле, господа! Вот там нас и накроют!

Пленный слушал раздражённую речь полковника, но при этом он слышал молчание офицеров. Первым заговорил подполковник:

– Вы с этой батареи?

– Никак нет, батарею перевели с Западного фронта, откуда-то из Бельгии…

– И вы – писарь уланского полка…

– Надоело сидеть в штабе… – не дал ему договорить пленный.

– Понятно. Захотелось повоевать… А откуда вам известно про бомбардировку?

– Я видел бумаги, а вчера над вами летал аэроплан, он производил разведку. – Пленный увидел, как стали переглядываться офицеры и, стараясь, чтобы не было заметно, кивали друг другу.

– Чем вы ручаетесь за ваши слова? – спросил подполковник.

– Всё очень просто, господин подполковник, – ответил пленный, – давайте останемся здесь все вместе…

Снова по-русски заговорил полковник:

– И если через три часа не начнут стрелять германские пушки, я отдам приказ его расстрелять. Согласны, господа?

Офицеры закивали, пленный не понял ничего, кроме слова «германские», но понял смысл сказанного и кивнул, выражая своё согласие.

– Он говорит, что согласен, он вас понял, господин полковник, – обратился Вяземский к Розену.

– Я же говорю – лазутчик, если ещё и по-русски понимает! Так что будем делать, господа? – обратился к офицерам полковник Розен.

– Во-первых, думаю, надо предупредить деревенского ксёндза, пусть уводит население, а во-вторых, и нам надо быть готовыми покинуть деревню, – ответил за всех Вяземский.

– И расстрелять этого сук-кина сына ровно через три часа, если обстрела не будет! – раздражённо пробормотал Розен.

– Разрешите? – спросил пленный.

– Слушаем вас, – ответил Вяземский.

– Вчера эта батарея уже вела пристрелку, и ваш эскадрон попал под её огонь, один залп, четыре выстрела, я там был…

Когда Вяземский переводил, офицеры хранили молчание.

– Я, – сказал пленный, – обычный немец, доброволец германской армии и готов умереть в бою от пули противника, врага, но не от своей. Это было бы глупо.

– А должен был бы радоваться, – прошептал поручик Рейнгардт командиру № 3-го эскадрона ротмистру Дроку, – что не выдал планов. Сам погиб, но при этом позволил уничтожить тыл противника и целый драгунский полк. Всё же его надо расстрелять, даже если он говорит правду.

Дрок посмотрел на Рейнгардта и усмехнулся.

– Сашка! – крикнул полковник. Вошёл Клешня. – Налей ему пунша, дай закуски и выведи отсюда, только недалеко.

– Вас сейчас накормят, – перевёл пленному Вяземский.

Клешня взял пленного за локоть и вывел в сени, там усадил в самом дальнем углу, налил стакан пунша и пододвинул тарелку с колбасой.

– Давай, немчура, подкрепись! – сказал он и с другими денщиками стал переносить в светёлку чугунки.

Офицеры ещё обсуждали слова пленного, но уже посматривали в сторону Клешни, как тот накрывает на стол. Это действие длилось не очень долго, всего лишь несколько минут, но они как заворожённые смотрели, как Клешня расставляет посуду, раскладывает холодные закуски, протирает и кладёт на стол приборы. Когда он выходил за следующим блюдом, офицеры переглядывались и строили восхищённые мины. Клешня поражал всех своими движениями, и никто не мог их разгадать: когда он что-то клал на стол, то впечатление было обратное, что он не кладёт, то есть поднимает, переносит и оставляет, а, наоборот, что он скрадывает, и казалось, что вилка, нож или салфетка должны исчезнуть в его шевелящихся пальцах, а они вместо этого оказывались на столе. Как это получалось, никто не понимал. Сашка тоже этого не понимал, он ничего специально не придумывал, но ему нравилось, как танцуют и завораживают его пальцы, осторожно и хитро. Старший приказчик у Тестова был очень расстроен и даже рассержен, когда узнал, что Сашка Павлинов подал прошение о вступлении в армию охотником-добровольцем.

– Ну что, господа, с праздником! – провозгласил полковник Розен, когда стол был накрыт. – Отец Илларион, начинайте.

Отец Илларион прочитал молитву, и офицеры приступили к обеду.

– Что вы думаете обо всём этом, Аркадий Иванович? – спросил Розен.

– Я думаю, что от каждого свинства надо бы научиться оторвать свой кусок ветчины. Это, Константин Фёдорович, такая восточная мудрость.

– Не темните, Аркадий Иванович.

– Да я и не темню, ваше сиятельство, – промолвил Вяземский. – Конечно, этот студент заслужил расстрела за такое предательство, однако война, ваше сиятельство, как мы уже поняли, далеко потеряла оттенок рыцарства, с которым мы начинали в августе под Гумбинненом. Это уже другая война. Вспомните, как пулемёты выкашивают кавалерию, как на сенокосе… сотнями.

Розен стал печально кивать.

– Разве Белый генерал мог такое предположить? – продолжал Вяземский.

– Да… Михал Дмитрич… хотя он был светлая голова, думаю, он быстро расставил бы всё на свои места.

– Согласен, поэтому генерала Скобелева так все и ценили, не за одну только храбрость… – Вяземский был вынужден прерваться, потому что открылась дверь, и в светёлку вошёл адъютант.

– Прошу! – обратился к нему Розен. – Мы уже обедаем. У вас новости?

– Мимо совершает променад рота пластунов, просятся рядом на ночлег, не будет ли каких распоряжений, господин полковник?

Вяземский вскинул глаза и произнёс:

– Это очень кстати, Константин Фёдорович!

Розен посмотрел на Вяземского.

– Это очень кстати, Константин Фёдорович! – повторил Вяземский.

– Да, да, конечно, пусть у нас переночуют, а заодно и покушают.

– Слушаю, господин полковник, разрешите выполнять? – спросил Щербаков.

– Выполняйте, голубчик. – Розен махнул рукой и посмотрел на подполковника, у того светилось лицо. – Однако вы что-то задумали, батенька, ну-ка поясните!

Деревенский ксёндз отказался выводить односельчан вместе с полком в голое поле.

– Не! Мы пуйджьéмы до лясу, – сказал он, обращаясь к Розену. – Там кажда роджина мáе стодоле и там ест мéйсце для быдла, пан полковник.

– Как знаете, господин ксёндз, землянки в лесу – это хорошо, тем более у каждой семьи, но тяжёлая артиллерия даёт большой разлёт, снаряды могут попасть в лес, это опасно, – сказал Вяземский.

Ксёндз подумал и ответил:

– Трафи, не трафи, то тылько бог вье, а ежели быдло змарзнье, то бенджье бардзо зле.

– Ну, как знаете! «Повезёт, не повезёт», – повторил он слова ксёндза. – Вам нужна помощь?

– Помоц потшебна. Гды ващи жолнеже зачнон алярмовачь, нех одразу будзон хлопув, а юж далей я сам с тым порадзэ. Война вшистких нас научила ще зберачь в крутким часе.

– Что в итоге? – спросил Розен.

– Надо, чтобы наши солдаты поднимали по тревоге сельских жителей, там, где стоят, – довёл смысл сказанного Вяземский и спросил: – Объявлять тревогу?

– Объявляйте! И пригласите отца Иллариона.

Отец Илларион отказался уходить с полком и настоял на том, что он останется в селе с незахороненными погибшими во вчерашнем бою. Ни на какие уговоры он не поддался и наотрез отказался от охраны.

– Кого охранять, ваше сиятельство?

Розен был ответом батюшки очень раздосадован, но и рисковать полком не мог.

* * *

Сашка Клешня приторачивал к седлу тяжеленное хозяйство – два огромных казачьих вьюка, шитые из воловьей кожи, в них помещался стол полковника. К другому седлу уже висели притороченные ещё два вьюка с гардеробом полковника. Был ещё третий торок с такими же вьюками, в них находился пищевой припас полковника и его винный запас. Первая и третья пара вьюков – самая ценная, и в случае утраты Сашка мог пострадать. Сыромятные торока толстые, грубые, пальцы у Сашки, несмотря на прозвище Клешня, тонкие, нежные, и он еле справлялся. Пальцам было холодно и невмоготу, не по силам, однако помощи ждать было не от кого, и он терпел. Команду собираться по тревоге полковник отдал ещё во время обеда – полку выдвинуться в ночь, и дано на это было полчаса. Через час полк должен был находиться в версте от деревни.

Сашка вязал узлы, терпел боль, но успевал и оглянуться, и каждый раз, когда оглядывался, видел, что по главной длинной улице Могилевицы движутся в противоположные стороны два потока: один поток верхом – драгуны, и они двигались на северо-восток; а другой пешком на северо-запад, ведя на верёвках «быдло». «Быдло» вели «хло́пи» с «роджи́нами»: на подворьях польских крестьян было много крупного и мелкого скота. Только что вывез своё хозяйство соседствовавший с избой полковника Розена крепкий крестьянин Петша. Он одного за другим вывел трёх коней, двух волов, бычка, шесть бурёнок и около десятка овец. Птицу Петша оставил. Петше помогала его «жо́на» Мары́ся и старшая «цу́рка» Ба́рбара – Варварушка, как на русский манер переименовал её Сашка. Они несколько раз уже успели переглянуться через невысокий тын, один раз Сашка даже подмигнул, а Варварушка не отвернулась. Осталось угоститься на двоих семечками и завести разговор.

«Эх, твою мать, – с досадой думал Сашка, – только-только переглядки начались, и вот тебе – тревога, и до семечек не дошло!»

* * *

Ветер согнал на сторону тучи, и над широким заснеженным полем повисла яркая луна.

«Будто электричество на Невском!» – подумал Вяземский.

«Аки факел на стенке!» – поглядывал на луну Четвертаков.

– Не заблудишься, Четвертаков? – спросил Вяземский.

– Как же, ваше высокоблагородие, скажете тоже. Коли я заблужусь, так мне в тайгу, домой-то, и вертаться будет заказано, хозяин уважать не станет.

– А то, что днём там были, ничего?

– А мне всё едино, што день, што ночь, вона как луна вся вызверилась на небе!

Ровно под луной чернела деревня, а с северо-запада острым углом в деревню упирался непроглядный лес.

– Галопом ма-арш! – скомандовал Вяземский, тронул поводья, и его чистокровная пошла махать по наезженной санями дороге между полей.

«Экий он всё-таки! – глядя в спину Вяземскому, думал Четвертаков. – Десятиаршинный, недаром из кавалеров!» – Слово кавалергард ему не давалось. Кешка видел таких на цирковых афишах в Иркутске и в Москве, только сам в цирк не попал, однако после увиденного и не надо было, а то вдруг там хуже?

Вяземский первым выехал на большую, залитую лунным светом поляну, куда вчера стреляла германская артиллерия, и подозвал командира роты пластунов. Четвертаков не отставал.

В лунном свете ротный и его конь представлялись как нечто запанибратское: конь шёл вперёд, но голову повернул вбок, а ротный хотя и сидел в седле, а смотрелось так, как будто бы он балансирует на подлокотнике кресла; и было совсем непонятно, как кубанка ротного могла держаться на его правом ухе, потому что над левым ухом ротного бушевал вихревой чуб.

– Ты погляди, а немчура своих так и не подобрала, – оглядывая поляну, промолвил Кешка Четвертаков. Ротный глянул на него и удивился, что унтер начинает разговор «поперёд» своего командира. Вяземский тоже посмотрел на Четвертакова, как тот понял, с укоризной. Он прикусил язык. Вяземский достал часы.

– Через пять минут, – сказал Вяземский.

После обеда и совещания у Розена, получив разрешение выполнить свой план, подполковник Вяземский набрал отряд добровольцев из состава полка и пригласил пластунов. Отдельно у ротмистра фон Мекка он испросил Четвертакова, как опытного следопыта и участника вчерашнего боя с прусскими уланами. Всего в отряде Вяземского получилось шестьдесят сабель, в числе которых было двадцать пластунов.

– Четыре минуты! – глядя на хронометр, вымолвил Вяземский.

Но только через семь минут вздрогнули кони, они первыми почувствовали, как под их ногами шевельнулась земля. Ещё через минуту отряд услышал звук артиллерийского залпа.

Вяземский подумал: «Опаздывают!» – и посмотрел на Четвертакова.

– Тама! – махнул рукой Четвертаков на северо-запад и дал коню шпоры. Теперь он скакал впереди отряда.

По наезженным польским зимним дорогам отряд Вяземского скакал по три всадника в ряд. Луна светила ярко, снег отражал в полную силу, свет впитывался только в чёрные рощи и перелески.

Первые три всадника шли один за другим.

Четвертаков завидовал своей лошади, у неё были большие уши, он сейчас тоже хотел иметь такие большие уши, чтобы не ошибиться и не сбиться с направления.

Ротный пластунов тоже слушал, ему было важно определить расстояние до батареи и вовремя остановиться.

Четвертаков и ротный посмотрели на небо одновременно. С запада на луну наползали сплошные тучи и вот-вот должны были луну закрыть. На тучах снизу вспыхивали отсветы пушечных выстрелов.

«Теперя не ошибусь!» – удовлетворённо подумал Четвертаков.

«Везёт с-сукину сыну!» – подумал про Четвертакова ротный.

«Молодцы, ребята, хорошо своё дело знают!» – подумал про обоих Вяземский и стал вспоминать оперативную карту. По карте за деревней Бяла-Мазовéцка, откуда стреляла крупнокалиберная гаубичная батарея, по её окраине проходила железная дорога. Для германских артиллеристов это было удобно: отстрелялись и передислоцировались. Перед батареей в нескольких сотнях саженей должно сидеть передовое охранение, а перед ним дозоры разведки, значит?..

– Верста! – крикнул ротный. – Осталася верста, вашскобродие!

Вяземский пришпорил Бэллу и возглавлял скачку. Всего германцы дали одиннадцать залпов. Вяземский засёк, между залпами проходило до двух минут. Сейчас после залпа прошло уже больше трёх минут, и получалось, что этот залп последний. Если так, то весь план: подобраться как можно ближе к батарее, пустить вперёд пластунов, они вырежут разведку и охранение, а потом наскочить на батарею и забросать её гранатами – может сорваться.

– За мной! По два в ряд!

Подполковник Вяземский пустился через поле, теперь он и сам знал, где находится германская батарея. Облака закрыли луну, светлым осталось заснеженное поле, землю подморозило, наст был неглубокий, здесь было просторно и снег сдувало ветром. Вяземский помнил, где на облаках отражались сполохи от выстрелов, и правил Бэллу. О том, что его Бэлла могла споткнуться, не думал.

«Сейчас главное не осторожничать!» – думал он, слушал топот скачущих сзади драгун и смотрел вперёд. Увидел вспышки, это стреляли пулемёты, до них осталось саженей сто пятьдесят. Он глянул на ротного и на Четвертакова, те скакали на полкорпуса сзади, и за ними скакали пять с лишним десятков всадников. Германским пулемётчикам было трудно попасть в темноте в узкую, только угадывающуюся на поле под плотным чёрным небом цель. Вяземский показал ротному на пулемёты и замедлил ход. Тот привстал в стременах, повернулся и козырнул, он обогнал подполковника, и пластуны потянулись за ним. Вяземский видел, как двадцать пластунов пополам разделились на две стороны, проскакали ещё саженей пятьдесят, соскочили с коней, повалили их и сами исчезли в снегу. Он услышал, как по ним стреляют, вспышек стало много, и он снова пришпорил Бэллу.

«Пройти охранение как шилом!» – стучала мысль.

«Проскочить охранение!» – понимал действия командира эскадрона Четвертаков и, скрываясь от свистевших пуль, склонился к шее Красотки. Иногда он называл её Чесотка, потому что кобыла была с норовом.

Охранение оказалось в две линии, первыми лежали стрелки, за ними закопались две пулемётные точки, а за спиной пулемётчиков была железная дорога.

«Значит, батарея за железной дорогой, значит, надо проскочить. Хорошо, что Польша такая ровная и нет высоких насыпей». Однако через рельсы и по шпалам пришлось переходить шагом. Батарея расположилась на скотном выгоне Бяла-Мазовецкой, растянувшемся вдоль железнодорожного полотна. На ровной площадке ещё пока стояли четыре мортиры, и вокруг них суетились тридцать или сорок человек артиллерийской прислуги и охрана, ждали платформы.

– Руби! – крикнул Вяземский и пошёл на дальнее слева орудие.

На него стал набегать германец с длинной винтовкой, Вяземский застрелил его из револьвера. Второго германца он зарубил шашкой, третьего сшибла Бэлла, несколько человек побежали в разные стороны, и гоняться за ними было некогда, он только двоих застрелил, остановился около орудия, к нему присоединился вахмистр Жамин, Четвертаков и ещё несколько драгун его эскадрона, они стреляли по бегавшим немцам и ждали. Через несколько минут к ним подскакал эскадронный кузнец, он заклепал замок орудия и сбил панораму. Стволы орудий уже были в опущенном походном положении, и в ствол последнего, четвёртого, Четвертаков для верности заложил ручную гранату, она взорвалась, получилось как выстрел, и им оторвало полголовы у драгуна Ивова. Вяземский это увидел, а Четвертаков нет.

«Ну что с ним сделать после этого, с варнаком сибирским?» – подумал Вяземский и только мысленно развёл руками, он знал, что ему на это сказал бы каждый солдат, мол, жаль убиенного, однако и самому по сторонам «глядеть надобно». Кроме Вяземского, свидетелем этого несчастного случая были кузнец и вахмистр № 1-го эскадрона Жамин.

Возвращаясь, отряд перешёл через железную дорогу, и к нему присоединился ротный со своими пластунами.

– Потери? – спросил Вяземский.

– Трое наповал и две лошади.

– И у нас трое. Раненых пока не считали.

– Можете сколь-нибудь ваших посадить по двое? – попросил ротный.

Казаки своих убитых не оставляли на поле боя, это было известно. Вяземский попросил подобрать и его драгун, подозвал Жамина и распорядился насчёт предоставления казакам нужного количества лошадей.

Версты за две Вяземский понял, что зарево впереди – это горящая Могилевица. А когда подъехали ближе, стало видно, что пылает и лес.

Отряду понадобился час, чтобы средней рысью вернуться к полку. Полк стоял в версте от разбитой Могилевицы в состоянии растерянности. Розен послал к лесу шестой эскадрон, но драгуны не смогли войти в пожарище, они только подобрали с три десятка воющих обгоревших «хлопув» и «жонок», несколько человек умерли тут же на снегу, по полю бегали обожжённые коровы, и догорали живыми факелами длинношёрстные овцы. Такого разорения никто из драгун ещё не видел. Третий эскадрон Розен направил в пылающую деревню на розыски отца Иллариона, того нашли и вывели седого. Унтер-офицер Людвиг Иоахим Шнайдерман был расстрелян. Из всех офицеров об этом сожалел только Аркадий Иванович Вяземский.

* * *

Денщики растянули большую палатку. На походе она служила полковым офицерским собранием. Клешня и денщики накрывали завтрак, а Розен и Вяземский обсуждали итоги ночного дела. Вот-вот должны были подойти офицеры.

– Что скажете, Аркадий Иванович?

– Немного, Константин Фёдорович, только думаю, что германцы накапливают силы для большого дела.

– Почему вы так думаете?

– Во-первых, потому, что они ставят тяжёлую артиллерию на одну линию с полевой, то есть не в тылу, а почти на передовой. Во-вторых, охранение батареи не закопалось в землю, они отрыли неглубокие окопы, пулемётные точки я в данном случае в расчёт не беру, они всегда оборудуются примерно одинаково, а кроме этого…

Вяземский не успел договорить, и он и Розен услышали странный шум, напоминающий рокот мотора, только мотор рокотал где-то вверху и очень громко. В палатку заглянул вестовой:

– Какие будут указания, ваше высокоблагородие?

– А что это? – удивлённо спросил Розен.

– Не могу знать, рокочет, – отрапортовал вестовой. – Только поначалу было совсем тихо, а вдруг сразу громко… и над головой.

– Аэроплан, господин полковник, – тихо произнёс Вяземский, – как вчера пленный и говорил, прилетели смотреть точность попадания.

– Давайте выйдем, подполковник. – Розен накинул шинель. – А то как-то, знаете, неуютно я себя чувствую… над головой летают, а мы даже не видим.

Вяземский с Розеном вышли на воздух и стали смотреть.

Сожжённая Могилевица находилась в версте. Между северо-восточной окраиной и ближним к ней № 1-м эскадроном лежала мочажина. Ночью, не разобравшись, туда сунулись верхами и чуть не утопили коней, кони провалились в накрывший болотину снег по брюхо, и это было, видимо, не самое глубокое место. В деревне сгорело всё, только торчал костёл, каменные трубы изб и дом ксёндза. Не сгорела рига, её обошли и зажигательные снаряды, и поднявшее тягу до самого неба пламя, охватившее деревню. Сейчас от пепелища поднимался белёсый дым, он смешивался с низкими облаками, и, если бы не запах свежего пожара с привкусом чего-то отвратительного, можно было подумать, что на землю лёг плотный туман и он застилает всю округу. Что рокотало в небе над облаками, было не видно.

– А что же он летает, если ничего не видно? – спросил Розен, задрав голову.

– Наверное, надеется, что в облаках могут быть окна, разрывы, – не слишком уверенно ответил Вяземский, он тоже смотрел вверх. Полковник хмыкнул:

– А столько дыма они не предполагали? Тут же больше дыма, чем…

Он не договорил, в мочажине поднялся снежно-водяной столб, в основании которого была чёрная земля, и через секунду раздался грохот.

– Он ещё и бомбы кидает! – взвился Розен. – Чёрт знает что это за война такая, раньше хотя бы небо нам ничем не угрожало, только божьим наказанием, дождём или снегом! Что же это за вольности?

Вяземский ухмыльнулся, про таких отставших от современной жизни старых офицеров в личных формулярах писали: «Общее образование получил дома, военное – на службе»…

– А чувствуете, какой запах идёт от этого дыма? Чем это они сожгли деревню и лес? – Вопросы Розена повисли в воздухе. – В лес-то попало снаряда четыре, а горит, будто его маслом полили, а? Аркадий Иванович?

Подполковнику очень хотелось высказаться по поводу того, что вчерашнего пленного поторопились расстрелять, но, во-первых, приговор был приведён в исполнение, а во-вторых, германцы и задержались с обстрелом всего-то на семь минут.

– Четвертаков сорвал с кого-то из германцев, судя по всему, с офицера…

– А что же это он, сукин сын, не разобрал – с кого?

– Это было трудно, ваше сиятельство, я на него не в претензии. Было темно, и все германцы были в прорезиненных пелеринах, а на шишаки надели защитные чехлы, чтобы не отблёскивали, поэтому все выглядели одинаково… Он сорвал, как оказалось, полевую сумку, в ней карта, хотел вам показать…

Полковник пожался от холода:

– Пусть его, раз вы на него не в претензии… Смотрите, уже идут господа офицеры, доложите нам всем, пусть все послушают, да и завтрак уже готов. – Розен постучал сапогами, сбивая с носков снег. – И вы, голубчик, постучите, не будем нести в палатку сырость. Господа офицеры сейчас и так натащут.

Офицеры уже столпились у полога, Розен приподнял край, потом оглянулся, с сожалением посмотрел на сапоги подошедших и безнадёжно махнул рукой:

– Заходите, господа, заходите уже, и я не вижу отца Иллариона!

Вокруг раскладного стола не было стульев, офицеры стояли. Ближний к пологу выглянул и сказал:

– Ведут!

– Как ведут, кого ведут? – удивлённо спросил Розен.

Полог сдвинулся, и в палатку, поддерживаемый под руки вахмистром Жаминым и унтером Четвертаковым, неуверенно шагнул отец Илларион.

– Табуретку бы кто-нибудь придумал… – Полковник был сильно расстроен, и в этот момент просунулся Клешня с раскладным табуретом. – Ну вот так, что ли! Присаживайтесь, отец Илларион.

Вяземский внутренне ахнул. Он слышал о подвиге полкового священника, тот провёл весь обстрел в молитве рядом с гробами погибших в позавчерашнем деле и пока незахороненных драгун. Отец Илларион состарился и поседел.

Жамин и Четвертаков вышли.

– Не обращайте на меня внимания, господа, – тихим голосом, почти шёпотом сказал священник.

– Налейте ему пуншу, господа, если не затруднит. Сегодня, в честь спасения полка – без чинов! Аркадий Иванович, прошу!

Вяземский кратко рассказал о деле с германской батареей, показал карту, на ней было ясно видно, что обстрелу должна была подвергнуться не только деревня, но и лес.

– Такое ощущение, господа, что германцы что-то испытывали в этих снарядах…

– Это фосфор, господа, снаряды были снаряжены фосфором, поэтому всё так горит, – размеренно произнёс полковой врач Алексей Гивиевич Курашвили. – Он горит, пока не выгорит весь.

Офицеры оборотились на него.

– Да, господа, это очень противная штука. – Курашвили грассировал. – Белый фосфор сгорает весь со всем тем, на что он попал. Можно потушить, только если перекрыть доступ кислорода, например набросать сверху одеял или шинелями.

Кешка, держа в полотенце, внёс большую серебряную ендову, из неё парило.

– Пуншу, господа! – сказал Розен. – Отец Илларион, вам особо рекомендую, у вас вид нездоровый. – Розен махнул рукой Сашке, тот поставил ендову на стол и стал половником наливать пунш в серебряные стаканы. Судя по виду, и чаша-ендова, и стаканы были турецкие. Это и был стол полковника, которым тот дорожил и возил с последней турецкой войны, где был ещё корнетом. Сашка глянул на Розена, тот кивнул, и Сашка первый стакан подал отцу Иллариону.

– Только не обожгитесь, батюшка, – тихо попросил Сашка.

– Спасибо тебе, голубчик, – глянув в глаза Сашке, сказал отец Илларион и стал дуть на горячий пунш. Губы у него тряслись.

– Ну что, господа, если обстановка нам ясна, приступим, прошу… – Розен широким жестом показал на стол. – А вас, Аркадий Иванович, прошу составить представления к наградам… пластунов прошу особо…

Полковник не успел договорить, раздались один за другим два взрыва, ближние к пологу офицеры вышли и вернулись смущённые.

– Что это? – спросил Розен.

– Две бомбы, – ротмистр Дрок замялся, – попали…

– Куда? – Все смотрели на него.

– В ригу…

Четвертаков и Жамин возвращались от палатки офицерского собрания. Они вошли в деревню и закрылись рукавами, дышать едким дымом было невозможно. Пятнадцать минут назад Жамин получил команду собрать из всех эскадронов людей и откопать братскую могилу. Сейчас и Жамин и Четвертаков боковым зрением видели, как по белому полю к чёрной сгоревшей деревне пешим порядком следует колонна драгун. Лопатами вахмистр ещё вчера разжился у селян, и сегодня драгуны несли их как карабины по команде «на плечо». Колонна уже подходила к дымящимся развалинам крайних построек, ветер понемногу разгонял дым и гарь, и стало видно длинную крышу риги, вдруг она вздрогнула, в эту же секунду вздрогнули воздух и земля, и крыша исчезла. Оттуда, где она стояла, вырвалось пламя и раздался оглушающий грохот. Четвертаков и Жамин остановились.

– О как! А кого же теперя хоронить? – через секунду спросил Четвертаков у Жамина.

Жамин постоял и мотнул головой. Четвертаков ждал, что тот скажет, и Жамин сказал:

– А всё же надо дойти глянуть, чего там, может, кого ещё и можно схоронить, один тама твой, – сказал он и, не глядя на обомлевшего Четвертакова, зашагал вперёд. Четвертаков его догнал:

– Какой мой, Сомов, што ли?

– Не, не Сомов, с ним всё понятно, а Ивов! Знаешь такого?

Четвертаков попытался забежать вперёд Жамина, но тот шёл быстро, проход по улице из-за жара от подворий справа и слева был узкий, и за Жаминым можно было только гнаться. Четвертаков дёрнул вахмистра за рукав, это было не положено, но Четвертаков знал, что бумага на него написана и что не завтра, так послезавтра он прыгнет через чин и тоже станет вахмистром. Жамин резко остановился, Четвертаков на него налетел, но Жамин не шелохнулся, только из себя выдавил:

– А не наскакивай, Четвертаков, не наскакивай, убил раба божьего Ивова, а теперь наскакиваешь, думаешь, ты тут один – герой?

Когда после обеда Сашка Клешня снова увязывал торока, к нему подошёл врач.

– Вас ведь зовут Александр, как вас по батюшке?

Сашка повернулся.

– Демьяныч, – ответил он.

– Александр Демьянович, у меня к вам есть предложение, поскольку вы, как и я, москвич и ваш скелет, как и мой, не предназначен для кавалерийского седла, если хотите, можете пересесть в мою двуколку, место найдётся.

– Премного благодарен, Алексей Гивиевич, ваше благородие!

– Можно без «благородиев».

– Как угодно, можно и без «благородиев», а вы в Москве откуда будете?

– Я с Малого Кисловского переулка, дом лесопромышленника Белкина, а вы?

– С Поварской.

– Ну вот и хорошо, значит, нас с вами разделяет только площадь Арбатской заставы. – Курашвили мял папиросу. – Можете ваш караван привязать к моей двуколке, это, кстати, и безопасно, на ней красные кресты нашиты, поэтому соусники и винный запас уважаемого Константина Фёдоровича будут в большей сохранности.

– Премного благодарен, Алексей… – Сашка чуть было не сказал «Гирьевич», как по крестьянской своей простоте врача звали драгуны из тверских: «Кýра» и «Гиря», но недолго, только до того, как «Кура» поднял с того света нескольких тяжелораненых кавалеристов.

– Гирьевич, Ги́рьевич, знаю, так проще, не смущайтесь, Александр Демьяныч.

Сашка засмущался и потупил взор и поэтому не заметил, что врач тоже смущается. Они оба, и врач и денщик, были одного роста, высоченные, попросту говоря – верзилы и оба «шкилеты». Курашвили был лысый, с бритым лицом и в пенсне на шёлковой ленте, а Сашка – вьющийся брюнет с ранней сединой и сросшимися на переносице бровями, ещё он носил свисающие усы и имел с подглазниками-мешками грустные круглые глаза, как у лошади. Почему-то оба говорили в нос.

– Я только доложусь, чтобы меня не искали, – сказал Клешня и выжидательно застыл.

– Доложитесь, Александр Демьяныч, доложитесь, – глядя на Сашку, сказал Курашвили и подумал: «А вид имеет прямо как только что с паперти!»

Он осмотрелся и увидел, что на него движутся санитары и несут носилки. Курашвили шагнул в сторону, освобождая дорогу мимо себя, и всмотрелся: несли восемь носилок с деревенскими, у них был жуткий вид сильно обожжённых людей. Рядом с первыми носилками по снегу шёл ксёндз, он держал руки у груди, его лицо было черно от сажи, он сжимал молитвенник и смотрел на лежавшего на носилках.

«Вот чёрт, – подумал про него Курашвили, – дёрнуло тебя! Берёг скотину, а сколько людей погибло, да как страшно!» Как врач, Алексей Гивиевич больше всего боялся ожогов, потому что знал, что этим людям нечем помочь и они обречены на смерть, которую будет сопровождать невыносимая боль.

Когда первые носилки были в нескольких шагах, Курашвили спросил:

– Сколько всего?

Санитар ответил:

– Тут восемь и в поле ещё двадцать один…

– Думаете, довезём?

Санитар пожал плечами, ксёндз остановился и уставился на Курашвили. У него был такой вид, как будто он сейчас взмахнёт руками, станет кричать и бросится на первого перед собой, но ксёндз вместо этого положил молитвенник в карман чёрной сутаны, снял шапку, зачерпнул рукою снег и стал тереть лицо. Сажа на лице была жирная и от снега размазывалась, но с каждым разом её слой становился тоньше, постепенно кожа очищалась, и Курашвили увидел, что ксёндз бледный, как мёртвый.

– Куда вы, пан ксёндз, хотите, чтобы мы их отвезли? Может, в дивизионный лазарет? – Курашвили закурил.

– Дженку́йе! Рату́й бог пана офицэра! И́ле зостáнье жи́вых, ты́лье вьежчье до лазарета, мáртвых бе́нджемы гжéбачь по дро́дзэ, – ответил ксёндз, обтёрся рукавом и надел шапку. – То моя ви́на!

– То война, пан ксёндз!

Ксёндз и Курашвили поклонились друг другу, и Курашвили перевёл старшему санитару:

– Располагайте с нашими ранеными, и повезём в дивизионный лазарет, умерших надо будет как-то хоронить в дороге.

– Мартвых бенджемы застáвячь в мяст́эчках по дродзэ! – поправил Курашвили ксёндз. Курашвили кивнул и перевёл:

– Умерших будем оставлять в сёлах по дороге.

Пока Курашвили разговаривал с ксёндзом, вернулся Сашка. Он доложился полковому адъютанту, и тот только махнул рукой. Сашка встал рядом с врачом. Ему очень не хотелось смотреть на обожжённых польских крестьян, ему мерещилось, что среди них Варварушка. На его памяти сохранились московские пожары, запах горелого дерева вперемежку со штукатуркой и человеческого мяса. Он отвернулся и стал смотреть в поле, там в нескольких сотнях саженей на параллельной дороге выстраивались четвёртый, пятый и шестой эскадроны.

На очередных носилках, которые проносили мимо, зашевелилось тело в чёрных лохмотьях и повернуло в сторону Сашкиной заметной фигуры обгорелую, без волос, голову, и доктор Курашвили, мельком осматривавший пострадавших, заметил, что человек на носилках стал шевелить пальцами. По остаткам одежды и местами не обгоревшей белой коже врач понял, что на носилках лежит женщина. «Болевые конвульсии, – подумал Алексей Гивиевич. – Не жилец она».

В одиннадцать часов из дивизии прискакал нарочный с приказом выдвигаться в Груец.

Письма и документы

[1]

Здравствуйте дорогая моя матушка Елена Афанасьевна и уважаемый отчим Валерий Иванович!

Вам пишет Ваш сын Александр Демьянович Павлинов. Вы, моя матушка особо не переживайте, мы тут воюем понемножку, как на войне водится. Про Польшу говорят курица не птица, а Польша не заграница. Только поляки они ведь католики и к нашему брату православному относятся с большой оглядкой. Они нас христианами не считают совсем, вроде как язычники мы или еретики, хотя мы в одного Христа веруем. А ещё жидовинов тут много, они с поляками вперемежку живут, однако отличить их друг от дружки легко – евреи богатые, а те которые бедные, мы их и не видим вовсе, как они попрятались. А поляка отличить всегда можно, как хвастает, мол, храбрый больно, значит, поляк. Но мы с ими не говорим, нам некогда, мы при деле состоим, а вот наши офицеры, те с ними многими знались ищё до войны, когда здесь лагерем стояли. Это они так говорят. За мои геройства Вы, маменька, не беспокойтесь, не случиться мне геройствовать, потому что конник я оказался не очень и переведён в обозную команду, заведовать хозяйством командира полка. А недавно было дело, так вызывали добровольцев-охотников, но только у меня одного на погонах витой кант, а всех взяли, а меня нет, сказали, что я четвёртую лошадь испорчу. А дело было знатное, мне потом рассказал знакомец унтер Четвертаков, как они на германца пошли, когда он взялся по нам тяжелыми снарядами кидать и жечь всё кругом.

Ну, мы германцу ещё покажем, где тут раки зимуют. Писать боле некогда, надо исполнять обязанности.

Крепчайше Вас целую, дорогая маменька и отчиму моему Валерию Ивановичу привет и низкий поклон, когда брали Лодзь, такой польский город, я успел заскочить в часовую лавку и для отчима купил тонкий инструмент. Бог даст вернуться живым, будет ему польская презента.

И всем, кто меня знает привет и поклоны.

А со старшим прикащиком, маменька, встретитесь, ему не кланяйтесь, он мне при ращете пяти рублей недодал. Вы ему непременно напомните.

Ваш любящий сын Александр.

Генваря 8-го дня сего 1915 года.

* * *

Дражайшая моя и благоверная супружница Марья Ипатиевна

Пишет вам ваш супруг Инакентий. Пишу вам с польскага фронта. У нас тута всё хорошо. Погоды стоят ясныя. Поляки люди добрые, тока по нашему ниче не разумеют. Мы ихнюю речь понимаем а оне нашу не больно. Погоды у нас стоят добрые только морозу нету а потому снег лежит бутта зря. Кормешка добрая кормят как на убой тока рыбки хочется а так все дают и каши многа. И нет никакой опасности. Медалю мне серебряную дали георгиевскую за храбрость и бравое дело ишо в октябре месяце так и ношу ея на рубахе тока под шинелию и потому не видать тока када сыму и все завидуют. Я такой у нас в полку почитай первый окоромя ахвицеров те через одного кавалеры. У нас всё спокойно и как нет войны никакой. Польша ровная аки стол или наш байкал батюшка кады льдом станет такая ровная польша, у нас говорят курица не птица польша не заграница. Тока враг у мене тута завелся Жамин прозывается чево ему от меня надобно не пойму вовсе завидки штоль завидует а многие завидуют покуда я тута один георгиевский кавалер. Вы не подумайте чево я кавалер но тока по медали а других баб тута нету. Есть оно канешно баб много полячки но мы при конях и нам оглядываться некада. Так што не думайте плохого я живой и здоровый чего и всем желаю и приветы шлю и желаю здоровья и всяческого добра и сестрице вашей и свояку моему и его семейству всему и сынам его подрасли штоль. И батюшке нашему отцу Василию дай Бог ему здоровья и всяческого благоденствия.

Ваш супруг Инокентий.

И Крещение праздновали как положено а морозов тута нету одно слово Польша. А Сашку Сомова убило вчерась схоронили. Я вам про него сказывал. Одначе не уберегся. Одначе наше дело военное. Вот. А што в газетах пишут што война тута жестокая не верте воюем помаленьку. Страху нету.

Всегда ваш Инакентий Четвертаков.

Января-месяца 8 числа 1915 года от Рождества Христова.

А ище сходите на могилку к матушке моей и батюшке и брату старшому Ефиму пускай, што не в энтой могилке они лежат а на дне байкала моря батюшки а отцу Василию обскажите он все правильно исполнит. И сеть мою, что из китайскага шолкавага шнура плетена никому не давай а заявится Мишка гуран с того берега скажи ему мои слова приветные. Пущай медведя многа не бьёт пущай мне малеха оставит. А припрет меду, бери не сумлевайся скока даст мед у него добрый помнишь как евоной медовухой вся нашенская свадьба упилася и это с трех то ведер. А сама не пей без мене хотя ты и солдатка дак я ишо живой.

* * *

Здравствуй моя дорогая Ксенюшка-княгинюшка!

Пишу тебе, как пишут мои драгуны, под диктовку. Только они один диктует, а другой, грамотный, пишет. А я сам себе и диктую и пишу.

У нас всё без больших перемен. Воюем потихоньку. Много не напишешь, потому что цензура все одно вымарает. В этом смысле наша военная жизнь почти не интересная: днем в седле, ночью под одеялом. Однако скоро выдвинемся в Варшаву и будет немного веселее.

Я очень рад, что ты на твоих месяцах решилась и смогла переехать в Симбирск, в тётушке. Тебе легче будет, а мне спокойнее.

Как наш Жоржик, ждет ли он братика или сестричку? Наладилась ли его учеба, как закончил первое полугодие, нашел ли друзей на новом месте.

Пиши часто. И я буду писать часто, по-возможности. Поцелуй Жоржика и тётушку. Крещу тебя и всех вас много раз.

Твой Аркадий.

Январь, 8-е, 1915 год.

* * *

Многоуважаемая Татьяна Ивановна!

Пишет Вам Ваш сосед Алексей Курашвили. Это письмо я Вам тоже не отправлю. Я представляю Ваше удивление, если Вы, практически меня не зная, мы только виделись иногда, когда Вы выходили погулять с Вашими собачками во дворик или бежали в гимназию, вдруг бы узнали, что этот нескладный верзила в Вас влюблен и носит в кармане уже четыре неотправленных письма.

А положение у нас совсем незавидное. Я могу писать об этом смело, потому что это и другие письма не будут проходить через военную цензуру. Положение скверное, потому что, видимо, наши победы прошли. Счет пока, как в английской игре «football» – 2:1 в пользу немцев. Разгром армии Самсонова в Восточной Пруссии не прошел даром. Столько офицеров и нижних чинов попали в плен, сколько убито. Они попытались окружить нас под Варшавой, но мы им не дали, а они не дали нам прорвать фронт у Лодзи и идти на Берлин. Но не это главное, а главное то, что германцы значительно опережают нас по качеству и новизне вооружения. Вчера мы перенесли их бомбардировку зажигательными снарядами. Двенадцатью залпами (или одиннадцатью, уже не помню) они сожгли очень большое село и значительный участок леса. Если бы мы не были предупреждены, то в этом селе сгорел бы весь наш полк. А чем мы можем ответить на эту бомбардировку? Практически ничем! Только как предателя расстреляли германского пленного, который выдал нам их план бомбардировки. И что происходит? Юго-западный фронт если бы вышел на Венгерскую равнину и если бы мы взяли Вену, это значит, что мы выполнили бы официально заявленную задачу этой войны и могли бы с честью считать себя освободителями Балкан из-под Австро-Венгрии и победителями. Одной Германии было бы сложно справиться со всеми своими врагами, хотя понятно, что дряхлеющая Австро-Венгерская империя Вильгельму больше в тягость, но всё-таки это большая страна и в ней много заводов и солдат, поэтому и стоило её вышибить из войны, а что вместо этого? А вместо этого все наши победы пошли насмарку и своими победами-поражениями мы только угождаем союзникам. И уже не хватает ни снарядов, ни патронов. Говорят, что за прошедшие пять месяцев войны мы расстреляли весь мирный запас артиллерийских снарядов. Значит, будем класть наших иванов и петров, а не гансов и фрицов. А наш Иван да Петр, нижний чин, да драгун? За что воюете, солдатушки браво-ребятушки? За царя-батюшку! А против кого? Против немца, известно! А кто это – немец? А это, который обезьяну придумал! И ладно бы «обезьяну», так ведь «облезяну»!

Вот такая, многоуважаемая Татьяна Ивановна наша война.

Хорошо, что Вы этого письма никогда не увидите.

Прощаюсь с Вами и не прощаюсь одновременно. Вы – моё счастье в конверте, – всегда со мной.

8 января 1915 г.

Л. Троцкий

ДВЕ АРМИИ

«Киевская мысль» № 334

от 4 декабря 1914 г.

Монотонная жизнь в траншеях, нарушаемая лишь взрывами бешеной пальбы, приводит к бытовому сближению врагов, зарывшихся в землю иногда на расстоянии нескольких десятков метров друг против друга. Вы уже читали, конечно, как одна из сторон подстреливает между траншеями зайца и потом обменивает его на табак; как французы и баварцы поочерёдно ходят к единственному ключу за водой, иногда сталкиваются там, обмениваются мелкими услугами и даже пьют совместно кофе. Случались, наконец, и такие эпизоды, когда баварские и французские офицеры уславливались не мешать друг другу при устройстве редутов и строго соблюдали уговор. Грандиозный немецкий натиск на Изере не дал результатов, стена по-прежнему стоит против стены, военные операции упёрлись в тупик, и в траншеях устанавливается психология какого-то своеобразного перемирия.

Первые три месяца войны я, после вынужденного отъезда из Вены, провел в Швейцарии. Туда беспрепятственно стекались газеты всех воюющих стран, и это создавало благоприятные условия для сравнительных наблюдений. И никогда глубокое различие исторических судеб Франции и Германии не уяснялось мне так, как в эти месяцы очной ставки двух вооружённых наций на Маасе и Изере.

Ненависти к Франции в большой немецкой прессе не было, – скорее сожаление. В конце концов, француз – «добрый малый», не лишённый вкуса, Genussmensch (человек наслаждения) в противоположность Pflichtmensch’y (человеку долга), немцу, – и если б он не мечтал о роли великой державы для своей Франции, если б эта Франция не лежала на пути к Атлантическому океану и главному смертельному врагу немецкого империализма, Англии, не было бы надобности повторять эксперимента 1870 г., – таково было в основе отношение «ответственных» немецких политиков к Франции, с её приостановившимся ростом населения и задержанным экономическим развитием. Военный разгром Франции, как и Бельгии, считался скорее «печальной необходимостью»: минуя Францию, нельзя было добраться до Англии, а кратчайший путь к сердцу Франции шёл через Брюссель. В сокрушительной победе над Францией немецкие политики сомневались ещё меньше, чем немецкие стратеги. И первые недели войны, казалось, полностью подтверждали эту уверенность. Битва на Марне, которая для французской армии, как и для общественного мнения Франции, имела решающее значение поворотного события, в глазах немцев была первое время стратегическим эпизодом подчинённого значения. И несколькими неделями позже, к тому времени, когда оба непроницаемых фронта, немецкий и французский, протянулись до побережья Бельгии, в Берлине и Лейпциге продолжали появляться в свет политические брошюры, в которых не редкостью было встретить фразу: «Когда эти строки выйдут из-под станка, судьба несчастной Франции будет уже решена»…

Не знаю, как представлялись вам события издалека. Но нам, наблюдавшим события со швейцарской вышки, действительно казалось после первых событий войны, что циклопический милитаризм Германии раздавит беспощадно Французскую республику, как он раздавил Бельгию. Накануне битвы на Марне население Франции пережило «неделю великого страха». Наяву и во сне все видели над собой пушечный зев в 42 сантиметра.

Немецкий милитаризм воплощает в себе всю историю Германии, во всей её силе и во всей её слабости. Первое, чем он поразил воображение, это могущество техники. Тяжёлые орудия, цеппелины, быстроходные крейсеры, исключительной силы торпеды – всё это было бы невозможно без того лихорадочного индустриального развития, которое выдвинуло Германию на первое место среди капиталистических государств. Техника старых капиталистических стран, Англии и Франции, чрезвычайно консервативна. Правда, в области милитаризма самые консервативные нации, как и самые отсталые, проявляли изощрённую «чуткость» ко всякому новому техническому завоеванию. Но в конце концов зависимость военной техники от общего технически-промышленного развития страны даёт о себе знать со всей силой качественно, как и количественно: диаметром орудий; числом снарядов, которые страна может воспроизвести в единицу времени; массой солдат, которых она может в кратчайший срок перекинуть с одного пункта своей территории на другой. Приведённая в движение чудовищная машина немецкого милитаризма не могла не обнаружить, что она соединена приводными ремнями с самой совершенной капиталистической техникой.

Однако милитаризм – это не только пушки, прожекторы и блиндированные автомобили; это прежде всего люди. Они убивают и умирают, они приводят в движение весь механизм войны, и они делают это с тем большим успехом, чем теснее они вне милитаризма, в нормальных хозяйственных условиях, связаны с капиталистической техникой.

Лет пятнадцать тому назад в немецкой печати велась горячая полемика по вопросу о влиянии промышленного развития страны на её военную мощь. Аграрно-реакционные писатели доказывали, как водится, что рост индустрии, вызывающий обезлюдение деревень, подрывает самые основы милитаризма, который-де в первую голову опирается на здоровое, патриархальное, благочестивое и патриотическое крестьянство. В противовес этому школа Луйо Брентано доказывала, что только в лице пролетариата капитализм создаёт кадры новой армии; сам Брентано ссылался, между прочим, на то, что уже в войне 1870 года лучшими полками считались вестфальские, набранные из чисто рабочих округов. Лично мне на Балканах не раз приходилось слышать от наблюдательных офицеров, что рабочие-солдаты не только интеллигентнее крестьян и легче ориентируются в условиях, но и гораздо выносливее их, не так жестоко тоскуют по «куче» и не так скоро падают духом при физических лишениях. Несомненно, что технические качества немецкого рабочего, его исполнительность и дисциплинированность являются важнейшей составной частью немецкого милитаризма. Что приспособление человеческого материала к потребностям прусского милитаризма совершается не без затруднений, видно хотя бы из того, что процент самоубийств в немецкой казарме в два раза выше, чем во французской. Но, так или иначе, необходимый результат достигается, и известный немецкий социал-либерал, бывший пастор Фридрих Науман, мог с известным правом писать в своём недавно вышедшем памфлете, что «народ железа, техники, организации и математики всё ещё остаётся старым, верным народом безусловного личного подчинения».

Наряду с техникой и дисциплинированной солдатской массой стоит ещё один фактор немецкого милитаризма – третий, но не последний по значению: прусское офицерство. «Первая часть армии, – сказал в своей патриотической речи в Берлине консервативный профессор Ганс Дельбрюк, – это те люди, которые избрали воинское дело своим жизненным призванием, всю свою жизнь не делают ничего иного и ни о чём ином не помышляют, кроме подготовки к войне, изучают её искусство, её теорию и практику, только в этом направлении работают и всецело живут в воинском понятии чести – это офицерский корпус». О генерале Гинденбурге немецкая пресса рассказывала следующий любопытный анекдот. Четверть века тому назад, когда Гинденбург стоял со своим полком в каком-то захолустье, местные дамы обратились к нему с просьбой дать своё имя для благотворительного литературно-музыкального вечера. Гинденбург решительно отказался, на том основании, что с кадетской скамьи он не слушал никакой музыки и не читал никаких литературных произведений, отдавая всё своё время подготовке к будущей войне. Именно поэтому, надо полагать, кенигсбергский университет избрал генерала Гинденбурга доктором всех четырёх факультетов…

На офицерском корпусе, насквозь пропитанном феодальными воззрениями и тесно спаянном духом кастовой исключительности, держится вся организация немецкой армии. Ост-эльбский офицер, отпрыск юнкерской семьи, создаёт физиономию немецкого милитаризма. Миллионы интеллигентных солдат и могущественная техника – только материал в его руках. Когда соседние страны стали воспринимать у Пруссии составные элементы её военной организации, Бисмарк сказал с самодовольной иронией: «Они многое могут сделать у себя по нашему образцу, но прусского лейтенанта им не сделать никогда!» Прусского лейтенанта сделала немецкая история.

Февраль

Иннокентий Четвертаков вёл Красотку к эскадронному кузнецу – сбились подковы, и Красотка хромала. Ещё надо было подремонтировать оголовье.

Утоптанная снегом вперемежку с навозом центральная улица польского города Бяла-Подляски была ему уже хорошо знакома.

Сразу после сожжённой Могилевицы полк направился в Груец, но там долго не задержался и передислоцировался в Бяла-Подляски, примерно в пятидесяти верстах от Брест-Литовска.

«Дрались, дрались – веселились, посчитали – прослезились!» – была у драгун на устах старая поговорка, когда в Груеце стали выяснять в подробностях, с чем полк вышел из Лодзинской битвы.

Когда полк прибыл в Груец в расположение дивизии и был построен, казалось, что он такой же, каким был в начале ноября прошлого года под Лодзью, а когда начали считать… Будто бы и рапортичек о потерях не писали, и списков не подавали. Оказалось, что в целом, если без особых подробностей, полк потерял больше двух эскадронов из шести и ещё больше строевых лошадей. Лошадь больше человека, в неё и попасть легче, и раны она переносит хуже, потому как тварь добрая, благородная, но глупая и не терпит боли.

Из Груеца полк был переведён в Бяла-Подляску, поближе к Брест-Литовску – узловой станции и одному из главных пунктов снарядного, конского и человеческого пополнения.

Офицеры свой полк называли летучим: в первый бой он вступил в Восточной Пруссии, под Гумбинненом, понёс потери, был пополнен, потом бился под Варшавой, а потом в самом конце октября встретил немцев на стыке 2-й и 5-й армий там, где польский городок Лович. Драгуны про него шутили: Лович-Нелович.

В августе 1914 года полк был в составе 1-й армии генерала Ренненкампфа. Под Варшавой во 2-й обновленной армии генерала Шейдемана, а после Лодзинской бойни оказался в 5-й армии генерала Плеве. А всё потому, что в верхах был непорядок и частые перемены. Из-за поражения в Восточной Пруссии в самом начале войны в Танненбергской битве застрелился командующий 2-й армией генерал Самсонов, с поста главнокомандующего Северо-Западным фронтом сняли генерала Жилинского, из-за разногласий с новым командующим Северо-Западным фронтом генералом Рузским убрали генерала Ренненкампфа, после Лодзи в отставку отправили генерала Шейдемана… Так по секрету между собой говорили офицеры полка. Им казалось, что по секрету, а от денщиков-то от своих им куда было деваться. Вот драгуны про всё и знали, только с мудрёными фамилиями генералов у них были трудности, не могли их ни запомнить, ни выговорить, кроме Самсонова, да худо-бедно Русского, в смысле Рузского.

За бои в Восточной Пруссии под Гумбинненом Иннокентий и его друг Сомов получили свои первые серебряные Георгиевские медали. Вручали торжественно перед строем полка перед началом Лодзинского сражения в том самом Ловиче. По этому случаю они с вахмистром Сомовым раздобыли польской водки со зверобоем, жидовскую не взяли, угостились сами и угостили товарищей. Про это вызнал вахмистр № 1-го эскадрона Федька Жамин – сучий потрох, и доложил командиру № 2-го эскадрона ротмистру фон Мекку. Тот отчитал Жамина за подачу рапорта не по подчинённости, сказал о правильном по уставу, но подлом по сути поступке командиру № 1-го эскадрона подполковнику Вяземскому. Вяземский, только-только принявший эскадрон, учёл, но оба командира этот случай спустили с рук, потому что и Сомов и Четвертаков показали себя как отличные драгуны. А в боях в предместье Ловича Иннокентий Четвертаков снова отличился, там из седла он застрелил восемь немцев, из которых были два офицера, и всё с дистанции 100–150 шагов, и этим подтвердил своё бесстрашие и геройство.

«Чёт-та ему от меня надобно?» – подумал Иннокентий про вахмистра Жамина, принюхался и поднял голову – в воздухе поверх исходившего из-под ног запаха навоза чувствительно тянуло окалиной. Что ли недели две тому назад хорошо метель прошлась, и на дорогах навоз, а где живут люди, так там и печную гарь присыпало свежим снежком, потом погода одумалась и успокоилась, потом оттаяла, а потом ещё раз одумалась и подморозила. И снова белое стало ржавым от навоза и печной гари.

Сегодня 2 февраля – Сретенье.

«Сретенье! – шёл и думал Иннокентий. – Как про это сказывал отец Василий? «И встретилась Богородица со старцем-мудрецом, и сказывал ей старец, што несёт она на руках своих новорождённого младенца сына самого Гос-спода Бога!» – и вдруг услышал:

– Кешка! Тайга! – Он вздрогнул.

Задумавшись, он почти прошёл мимо ворот жидовской кузницы, в которой пристроился этот чёрт из табакерки эскадронный кузнец Семён Евтеевич Петриков. «Лешак с горнила!» – подумал про него Иннокентий и стал поворачивать Красотку, а та вдруг упёрлась.

Из ворот кузни выбежали жидинята, одетые один другого чуднее в вывороченные нагольные короткие кожухи, ухватили из рук Четвертакова Красотку с обеих сторон за оголовье и потащили в ворота.

«Порвут засранцы оголовье-то, и так на соплях держится».

Однако Красотка перестала упираться и послушно пошла. «От бесово отродье, – с улыбкой подумал Иннокентий про сыновей хозяина кузницы, двух мальчишек, десяти и двенадцати лет, если на глазок. – Надо было им сахару, што ль, прихватить».

Мальчишки подвели Красотку к коновязи, ловко сняли с неё оголовье и отдали в руки эскадронному седельнику, молчаливому драгуну, которого в эскадроне не звали по имени, потому что он на имя не откликался, и накинули верёвочный недоуздок.

Из кузницы вышел хозяин, большой мужчина в сапогах, штанах и кожаном переднике на голое тело, и обратился к Иннокентию:

– Ну что, жолнеж, охромела твоя коняка?

Иннокентий исподлобья глянул на жидовина и стал крутить самокрутку: «А чё ему скажешь, ну охромела!»

Рыжий хозяин кузницы, сам кузнец, с клещами в руках встал к Красотке задом, задрал у себя между ногами левую заднюю ногу лошади, клещами оторвал подкову и бросил в ящик, дальше Иннокентий смотреть не стал, понятно, что кузнец был дельный. Вставший рядом Семён Евтеич подождал, пока кузнец сорвёт все четыре подковы и бросит их в ящик, поднял ящик, уже наполовину заполненный старыми подковами, кивнул Иннокентию, и они вместе зашли в кузню.

– Сымай свою шинелишку, запаришься, и, ежли желание есть, можешь молотком постучать.

Иннокентий скинул шинель, оглядел стены, они были увешаны дугами, хомутами и другим чем, кузня была ещё и шорницкой, видать, жидовин был на все руки мастер, даром, что не цыган, нашёл свободный колышек и стал прилаживать шинель и отряхивать её, забрызганную сзади грязным снегом.

– Да ты и рубаху сымай! – сказал Семён Евтеевич и высыпал подковы из ящика в тигель. – Не боись, никто тута твою медалю не сопрёт!

– А и сопрёт… – парировал Кешка.

– Ай не жалко?

– Ладно брехать, давай чего робить?

– Чего робить, говоришь? Да ты сначала к молоточку примерься!

Кешка стал осматриваться в полутёмном помещении и невольно принюхиваться:

– Ох и дух тута у тебя…

– Не у меня, у Сруля!

– Как? – удивился Кешка.

– Так! Сашка по-нашему будет! А што дух?

– Хороший дух, окалина да уголёк, как дома…

– А ты кузнец, што ль?

– Не, но жил недалече от кузни, через двор…

– А из дома чё пишут?

– Дык… – вознамерился ответить Кешка.

– Ладно, чё пишут, то пишут, главно дело, штоб писали! Штоб было кому!

– Кому – есть! Да тольки до меня письму идти боле месяца, не шибко-т пораспишешься!

– Да-а! – врастяжку промолвил Семён Евтеевич. – Дома ныньче справно. Снег кругом, чисто, любо-дорого поглядеть, весь народ на извозе. – Он передал ручку мехов стоявшему рядом старшему сыну хозяина кузни и огладил его рыжие, как у отца, лохматые волосы. – Работы, сколь не хочу… Деньжищу за зиму можно наковать… и на бурёнку хватит, тока байдыки не бей… Выбрал, што ль, молоток? – Семён Евтеевич подхватил щипцами из малого тигля наполовину красную, а на конце уже белую железную полосу и устроил её на наковальне: – Готов?

Он стал тюкать по полосе маленьким молоточком, и Кешка бухал туда большим молотком: белый конец полосы стал краснеть и под ударами Кешкиного молотка плющиться. Били минуту, пока полоса не остыла. В какой-то момент в кузню вошёл седельник, молча бросил исправленное оголовье и так же молча вышел. Кешка и Семён Евтеевич переглянулись. Когда полоса остыла и Семён Евтеевич положил её в тигель, Кешка кивнул в ту сторону, откуда пришёл и куда ушёл седельник.

– Из дому ничё хорошего. – Семён Евтеевич положил молоток, забрал ручку мехов у мальчишки и стал быстро надувать жар. – Баба у него с катушек съехала вроде. С братом евоным, бобылём, снюхалась, и совсем писем не стало, и земляков ни одного, штоб новостями-то переслаться.

– А он с откудова?

– Откуда-то с севера, из рыбных мест… Архангельск, што ли… – Семён Евтеевич передал ручку мехов жидёнку, взял из высокой кадушки длинную то ли кочергу, то ли ложку и стал тыкать ею в другом тигле, большом.

– Ты как чертей тута варишь или жаришь, – сказал Кешка.

– А и варю, а можа, и жарю, на кузне, хе-хе, как без чертей? – Семён Евтеевич ухмыльнулся на Кешку и подмигнул сынишке хозяина кузницы.

– Тьфу на тебя, свят, свят. – Кешка перекрестился.

– Чё-та ты рано крестишься, чай не обедня, или сильно набожный?

– А как тута не быть набожным, коли кругом поляки да жиды?

– Поляки, как и мы, хрестьяне, а жиды, чем тебе жиды не угодили? Слышишь, как твоя Красотка копытом бьёт, кто сработал, не жид ли?

– А они…

– А што они?

– …Христа нашего убили! Так отец Василий сказывал!

– Перво-наперво они убили своего Исуса Ёсича, он был такой же жид, как и они, как Сашка-кузнец, а по-ихнему Сруль… и тока потом, када Христос вознёсся, он и стал нашим, а так он – как есть – Царь Иудейский. Иль ты на Святом распятьи букв не разобрал? Грамотей же твой отец Василий!

Кешка готов был обидеться:

– Грешно говоришь, да ишо в святой праздник!

– Ладно, святые те, кто на кресте, а нам с тобой ишо знаешь, скока каши пополам с грехами хлебать придётся? – Семён Евтеевич снова отдал ручку мальчишке и ухватил клещами раскалившуюся полосу.

* * *

Адъютант Щербаков подал командиру полка полковнику Розену телеграмму, Розен прочитал её и обратился к адъютанту:

– Николай Николаевич, разошлите вестовых, чтобы всех офицеров не мешкая сюда, через час нам должны подать эшелоны.

Щербаков козырнул и повернулся к двери.

– Вяземского в первую очередь! – вдогонку ему сказал Розен, и адъютант вышел.

«Черт побери, что же это делается? – думал полковник. – Только-только стало прибывать пополнение, ещё не обмундировано и не хватает винтовок, и так далее, и так далее, и так далее…» Он бросил телеграмму на стол и стал ходить по большой светлой зале, которая ещё в мирное время много лет была офицерским собранием 2-й полевой артиллерийской бригады Варшавского округа. Он подошёл к портрету императора во весь рост, постоял и пошёл к окну, в голове всплыла песня, и он стал напевать её вполголоса:

Из страны, страны далёкой,

С Волги-матушки широкой

Ради сладкого труда,

Ради вольности высокой,

Собралися мы сюда…

«Сюда! Ради сладкого труда!» – повторял он и, не вдумываясь в слова, смотрел в окно. Второй этаж офицерского собрания, под которым проходила главная улица Бяла-Подляски, казался расположенным высоко-высоко, и только стоящие напротив низкие одно-двухэтажные дома мешали представить ему, что он стоит на самом высоком месте Венца и смотрит на замёрзшую Волгу. А у него за спиной его молодая жена помогает кормилице приладить к груди их первенца-младенца Костика. Розену охота повернуться, но нельзя, не жена же кормит. А Татьяна Игнатьевна бы и рада, да молока не случилось. А Костик орёт благим матом, и никак ему невдомёк, что всего-то надо ухватить губками сосок, и кормилица ему тычет, а он только берёт на горло и морщится.

«Собралися мы сюда… ради сладкого труда… – Розен открыл часы, прошло уже десять минут. – Что же это нет никого? – Он тряхнул головой. – Надо воспользоваться, хотел же письма написать… – И быстрыми шагами пошёл к столу. – Если не успею, то хоть начну!»

* * *

Вяземский вышел от почтового служащего в вокзале Бяла-Подляски и пошёл в буфетную. Было три часа пополудни, всё, что он запланировал на сегодня, сделано, можно было перекусить и идти на квартиру. Можно было идти куда хочешь, но куда тут идти, в этом маленьком польском городишке? За последние дни он устал, и идти оставалось только в одном направлении – на квартиру. У буфетной стойки перекусывали бутербродами несколько прилично одетых пассажиров, только что сошедших с поезда из Барановичей. Вяземский мельком глянул на них и пошёл к свободному столу в углу. Официант поклонился из двери рядом с буфетной стойкой, что он сейчас подойдёт.

За соседним столом сидел капитан-пограничник, перед ним уже было пусто, только стояла ваза с фруктами, и капитан сидел перед рюмкой коньяку и графином.

«Пограничник, странно, что он тут делает? – возникла мысль и улетела. – Всё же придётся создавать учебную команду!» Эта мысль прочно держалась в голове уже которые сутки. Вяземский с командирами других эскадронов принимал пополнение, оно приходило малыми партиями, из маршевых эскадронов полку отчисляли по нескольку человек, даже не десятков, а полк должен был принять почти триста новобранцев. Те, которые приходили, никуда не годились. Они были приличного здоровья, но неграмотные и не прошедшие после призыва никакой подготовки, не только кавалерийской или стрелковой, но даже и строевой. И были все кто откуда: Ярославль, Псков, Новгород Великий, Тверь…

«Надо Розену предложить рокировку…» – подумал Вяземский, и в этот момент официант положил на стол меню, в котором было указано шесть или семь блюд.

– Голубчик, – обратился он к официанту, – сделайте, как вчера.

Официант поклонился и ушёл.

«Что тут выбирать из шести блюд?..» – успел подумать Вяземский и почувствовал, что сидевший за соседним столом капитан-пограничник смотрит на него. Вяземский посмотрел на капитана. Капитан поклонился, встал и подошёл. Вяземский тоже встал.

– Капитан Адельберг, а вы, если не ошибаюсь, Аркадий Петрович Вяземский?

– Аркадий Иванович!

– Прошу извинить, много времени прошло…

Вяземский ещё не узнал, но пригласил капитана сесть, подошёл официант и стал ждать. Капитан поблагодарил, сел и кивнул официанту, тот перенёс коньяк, поставил вторую рюмку и налил. Вяземский смотрел, внешность у пограничника была характерная, и он стал припоминать:

– Давно мы с вами не виделись, года… с девятого… десятого?..

– Девятого, в десятом я из лейб-егерей перевёлся в Заамурский округ пограничной стражи, в Маньчжурию.

– То-то я вижу…

– А в сентябре с началом кампании из Маньчжурии был откомандирован в Ставку. Сейчас направляюсь к Алексей Алексеичу…

– Понятно, – сказал Вяземский, он был рад увидеть знакомого по Петербургу. – А что так? Оставили гвардию?..

– Семейные обстоятельства, уважаемый Аркадий Иванович.

– А сейчас…

– Новое, довольно интересное назначение.

Официант стал расставлять блюда.

– Не дадут поговорить, – глянув на официанта, сказал Вяземский, в этот момент в буфет зашёл запыхавшийся вестовой и тихо передал приказ Розена явиться в собрание. – Ну вот, и поесть не дадут.

Вяземский наскоро, не чувствуя вкуса, съел клёцки, ростбиф, правда – он это отметил – был отменный.

– Если вы не особенно торопитесь, предлагаю пройтись до офицерского собрания, заодно расскажете, что там в высоких штабах. Если ожидаете поезд, в собрании есть телефон.

Адельберг согласился, недолго думая. Ему надо было на любой эшелон или санитарный поезд в сторону Львова.

– А в штабах, как раньше говорили, «нестроение», – ответил он на вопрос Вяземского.

– Что так?

Пока несколько минут шли до собрания, капитан коротко рассказал не столько о штабах, сколько об общем положении на фронтах. Вяземский слушал.

– Расскажете об этом полковнику Розену? – попросил Вяземский и спросил: – А у вас какая задача? Если вам это позволено!

– Задача интересная: с одной стороны, я еду в штаб восьмой армии к Брусилову усилить разведку, но перед этим должен заехать в третью к Радко-Дмитриеву, а с другой… Вы слышали что-нибудь о снайпенге?

– О чём? – не понял Вяземский.

– О снайпенге, снайперах?

– Нет, а что это?

– Союзники передали нам сведения и даже прислали специалиста по сверхметкой стрельбе, – начал Адельберг. – У себя на Западном фронте, во Франции и в Бельгии, они обнаружили новый способ ведения войны…

– Какой?

– Германцы стали использовать винтовки со специальным прицелом для выбивания командного состава, офицеров и любого, в кого они успеют точно прицелиться, а стреляют очень быстро и метко…

Вяземского это заинтересовало, он уже думал о такой стрельбе.

– У них сейчас война уже превратилась из манёвренной в позиционную, когда фронт стабилизируется и передние линии окопов стоят друг против друга, почти не меняя положения…

– Интересно. – Вяземский слушал внимательно.

– Германцы произвели винтовки с оптическим прицелом, как подзорная труба, прилаживают на специальных замках к винтовке, и стрелок видит свою цель на триста шагов, как на пятьдесят…

– Так, так! – Вяземский вспомнил, что под Лодзью несколько офицеров полка получили пулю прямо в голову.

– Во-первых, англичане захватили пленных с таким оружием, а во-вторых, они сами стали применять оптические прицелы и стали выписывать своё охотничье оружие из дома, ну и, понятно, их промышленность уже налаживает производство таких винтовок с прицелами для армии…

– Как интересно… – задумчиво произнёс Вяземский, когда они уже подошли к собранию, и подумал: «Точно, надо забирать Четвертакова к себе, если основная задача моего эскадрона – разведка», – а вслух сказал: – Я представлю вас полковнику, не откажетесь рассказать в собрании то, что вы только что поведали?

Когда Вяземский и Адельберг поднялись, офицеров в зале собралось немного. Пока шли, Вяземский обратил внимание, что по центральной улице мимо них с Адельбергом проскакало и пробежало несколько вестовых. «Наверное, что-то срочное!» – подумал тогда он и не ошибся. Как только они вошли, Розен буквально бросился к нему.

– Аркадий Иванович, милейший, прочтите вот это! – сказал полковник и протянул Вяземскому телеграмму, однако тот всё же успел представить капитана Адельберга, и Розен сразу отвлёкся на гостя. Вяземский стал читать и их не слушал, а они говорили, точнее, Розен:

– Так вы на Юго-западный фронт? К Радко-Дмитриеву или к Алексей Алексеичу?

– Сначала к Радко-Дмитриеву, потом к Брусилову.

– Как кстати, любезнейший А… – Розен замялся.

– Александр Петрович.

– Александр Петрович! У меня два сына, один, младший, у Радко-Дмитриева, другой у Брусилова, Розен Константин – старший и Георгий – младший. Не откажете передать им от меня… я им сейчас напишу по записке.

Адельберг кивнул. Розен кинулся к столу и стал писать. Пока он писал, собрались офицеры. Розен, не отвлекаясь от своего дела, обратился к Вяземскому:

– Аркадий Иванович, голубчик, мне ещё три строчки, объявите господам офицерам приказ. – Он поднял руку, в которой держал ручку, с пера была готова упасть чернильная капля. – А я сейчас закончу, чтобы нам не держать нашего гостя…

Адельберг поклонился Розену и промолвил:

– Не беспокойтесь, господин полковник, я в любом случае дождусь.

Вяземский прочитал полученный телеграммой приказ о том, что полку надлежит срочно выдвинуться в направлении Белостока – там полк получит новую диспозицию; поток новобранцев, материального и конского пополнения штаб дивизии уже перевёл туда. После прочтения приказа в зале возникла пауза. Командиры эскадронов ждали того, что сейчас было самым необходимым, – пополнения. Первым высказался командир № 2-го эскадрона ротмистр фон Мекк:

– Я принял только… – он не договорил, офицеры все заговорили разом, и в зале возник шум. Розен оторвался от письма и поднял голову:

– Господа, это приказ, эшелоны для полка должны подать, – он посмотрел на часы, – через сорок минут, максимум час. Аркадий Иванович, прикажите трубить сбор.

Вяземский посмотрел на адъютанта.

Семён Евтеевич положил раскалённую добела полосу на наковальню, достал из сапога бебут, приладил его лезвием к полосе там, где полоса из белой становилась красной, и молотком ударил по лезвию; бебут разрезал полосу, Семён Евтеевич воткнул в наковальню два штыря, бебут засунул за сапог, полосу приладил между штырями и стал молотком подбивать один конец полосы, гнуть её, и на глазах полоса стала принимать форму подковы. Иннокентий смотрел.

– Ты пока отдохни, – сказал Семён Евтеевич. – Тут я сам.

Он ударял молотком по полосе, повёртывал её то так, то так, опять ударял-постукивал, взял щипцы и, пока подкова была горячей, вывернул и загнул у неё на концах шипы. В готовой подкове пробойником пробил восемь дыр для гвоздей и бросил остывать.

– А мне такого бебута сробишь? – тихо спросил Кешка.

– Сроблю, а што ж не сробить?

– А чё возьмёшь?

Семён Евтеевич положил инструмент, отпил из ковша воды и ответил:

– Я тут часами интересуюсь… – Он не успел договорить, в кузню вбежал младший сын хозяина и заорал:

– Лихо! – Он махал руками и дрожал.

– Што за лихо, што стряслось? – Семён Евтеевич плеснул из ковша на руки и стал вытирать о передник.

Следом вошёл хозяин.

– Там ваш… – сказал он и сделал замысловатое движение рукой вокруг шеи.

– Где? – Семён Евтеевич сорвался с места, и Иннокентий за ним. Они выскочили из кузни, хозяин завёл их в пустую конюшню, и они увидели, что седельник висит в петле. Семён Евтеевич подскочил, выдернул из сапога бебут и резанул им по сыромятному ремню, на котором висел седельник, тот стал падать, Иннокентий только успел перехватить его поперёк туловища.

– От дура, – пыхтел Семён Евтеевич, перехватывая седельника под плечи. – Што удумал! Язви т-тя в душу.

Они втроём положили седельника на застеленный соломой пол, и Семён Евтеевич кулаками ударил его в грудь, тело седельника дрогнуло и обмякло. Семён Евтеевич некоторое время смотрел, потом заправил вывернутый изо рта багровый язык, провёл ладонью седельнику по лицу и закрыл ему глаза.

– Вот тебе и вот! – тихо промолвил он. – Прими, Господи, душу раба твоего Илизария!

Они сидели рядом с телом седельника и молчали. И тут Кешка вздрогнул, он услышал с улицы сигнал полковой трубы «сбор» и конский топот.

– Час от часу не легче, – выдохнул Семён Евтеевич. – Как же его теперь хоронить, коли сбор трубят?

Иннокентию сказать было нечего, судя по всему, Красотка уже стояла готовая, и надо ехать в казарму, но он не мог пошевелиться. Семён Евтеевич встал с колен, отряхнул штаны, глядя на седельника, перекрестился, нагнулся, вынул у того из сапога такой же, как его, бебут и подал Иннокентию:

– И ковать не надо! Иди, я тута сам управлюсь, это дело наше, обозное! А медалю свою ты перецепи на шинель.

* * *

Когда офицеры разошлись по эскадронам, Розен обратился к капитану Адельбергу:

– Аркадий Иванович сказал, что вы знаете обстановку!

Адельберг согласно кивнул:

– Да, представление имею.

– Объясните, что происходит! Присядем, господа!

Адельберг взял чистый лист, перо и нарисовал схему, на которой в верхнем правом углу листа написал «Ласденен», в центре – «Лык», а в правом нижнем углу «Августов». Между названиями городков Ласденен и Августов он нарисовал удлинённый овал и написал латинскую букву «X».

– От Ласденена и вот сюда юго-западнее Августова стоит наша Десятая армия генерала Сиверса. 25 января германцы начали обходить её фланги, вот здесь на северо-востоке и здесь – на юго-западе. – Он нарисовал дуги, окружавшие правый и левый фланги Десятой армии. – Окружить пока не удалось, Десятая армия стала отходить на запасные позиции, однако положение угрожающее. На северо-востоке нам зацепиться не за что, там леса и болота, на юге крепость Осовец, там зацепиться есть за что – в тылу крепость Гродна. Сейчас в серьёзном положении оказался Двадцатый корпус генерала Булгакова, он в самой середине Десятой армии. К югу от него Двадцать шестой корпус, и вот здесь на самом южном фланге Третий Сибирский стрелковый корпус, а на северо-востоке Третий армейский корпус генерала Епанчина и Вержболовская группа. Она дрогнула, и дрогнул Третий корпус Епанчина и отходит на восток. Таким образом, Двадцатый корпус Булгакова оказывается на острие атаки германцев. Это сведения на вчерашний день, когда я покидал ставку. Думаю, – Адельберг закурил, – ваш полк высылают на усиление Третьего Сибирского корпуса, вам туда самая кратчайшая дорога. А записки вашим сыновьям, Константин Фёдорович, я постараюсь передать.

– Ну вот и хорошо, голубчик, вот и хорошо, – поблагодарил Розен, долго смотрел на схему, потом перевёл взгляд на Вяземского. – Ну что, господа, надо собираться?

Вяземский кивнул и поднялся, поднялся и Адельберг.

– Аркадий Иванович, – попросил Розен, – пришлите ко мне адъютанта!

Когда Вяземский и Адельберг ушли, Розен в ожидании адъютанта Щербакова снова подошёл к окну. Уже смеркалось, погода стояла и без того мрачная, и серый воздух сгущался. Несколько окон в домах напротив осветились, но ещё не отбрасывали светлых пятен на снегу, по улице проходили редкие прохожие.

«Да, – думал полковник, – как там мои мальчики? Нас, Розенов, осталось всего трое. – Он вспомнил похороны жены, в такую же вот погоду семь лет назад в Симбирске, там стоял полк, и мальчики учились в кадетском корпусе. Им с супругой хотелось внуков, они о них мечтали: – А ведь Константин уже мог бы и жениться, если бы не служба и не война, но кто же ему, поручику, это позволит, ему ещё до срока три года!»

В зале темнело быстро, быстрее, чем на улице. Розен смотрел в окно, и вдруг его внимание привлёк всадник, это был унтер-офицер № 2-го эскадрона. Он его узнал – это был Четвертаков.

«Надо подписать на него представление и послать в дивизию!»

Четвертаков скакал галопом, из-под копыт летел снег, сам Четвертаков сидел чёртом, прямо, высоко подняв голову, правя левой рукой и держа правую с плёткой на отлёте. Когда он подъехал под светившееся окно в доме напротив, Розен увидел, что на груди Четвертакова блеснула медаль.

* * *

В утренних сумерках на запасных путях станции Белосток разгружались № 1, № 2, № 3-й эскадроны и команда связи. Восемь офицеров молча наблюдали за разгрузкой. Розен обратился к фон Мекку и командиру № 3-го эскадрона ротмистру Дроку:

– Господа, проследите, а мы с подполковником поедем к военному коменданту, может, там пришли какие-то указания? Надеюсь, к чаю вернёмся!

К Розену подошёл Курашвили:

– Господин полковник, разрешите, я пока гляну санитарные эшелоны? Возможно, рядом кто-нибудь стоит!..

– Идите, голубчик, да долго не задерживайтесь, чтобы не отстать ненароком.

Курашвили поклонился. Через площадку ближнего вагона стоявшего рядом пустого эшелона он перешёл на другую сторону. На следующих путях тоже стоял эшелон, мёртвый и пустой, Курашвили таким же образом миновал его; железнодорожный узел Белосток был большой, и путей было много. На четвёртых или пятых путях он увидел санитарный поезд, паровоз пускал пары, а рядом со вторым вагоном Курашвили увидел двух военных чиновников. Он направился к ним, представился, они тоже представились, это были комендант и старший врач санитарного поезда № 1 гродненского крепостного лазарета. Поезд стоял в ожидании отправки, и они стали разговаривать: они прибыли час назад забрать раненых из 10-й армии.

– Пекло, коллега! – сказал комендант. – В десятой-то… оттуда везём… жмёт германец!

– Много обмороженных и с потерей крови, – добавил главный врач.

Курашвили слушал, курил, комендант смотрел в сторону паровоза, он ждал отправки, главный врач стоял спиной к вагонам, на вагонных подножках курили санитары и раненые. В какой-то момент Курашвили увидел, что санитары и раненые зашевелились, стали оглядываться и сторониться, они раздвинулись, и на площадку вагона вышла сестра милосердия. Один санитар спрыгнул и подал ей руку, сестра сошла на землю и решительными шагами пошла в их сторону. Курашвили смотрел на сестру и не мог пошевелиться. Это была…

Худощавый комендант увидел её и поджал губы, крепыш лет пятидесяти, главный врач обернулся и стал чертыхаться:

– Принесло на мою голову, ведь не хотел соглашаться! – Он бросил папиросу под ноги и стал затаптывать. – И не соглашусь!

Сестра подошла, кивнула всем, взяла главного врача под локоть и отвела на несколько шагов. Комендант тоже бросил папиросу, Курашвили о своей забыл…

Комендант промолвил:

– Всем хороша, да только… – Он не успел договорить, часто раздались три свистка, паровоз дал гудок, и эшелон задрожал. Шептавшиеся сестра и главный врач махнули друг на друга руками, и сестра с недовольным лицом пошла к вагону, откуда с площадки ей уже призывно махали и – Курашвили это отчётливо увидел – радостно улыбались раненые и санитары. Они протянули ей руки, и сестра исчезла в тамбуре.

Главный врач, проходя мимо Курашвили, в сердцах высказался:

– Обещался её матушке, моей сестрице, присматривать, и с неё взяли обещание не своевольничать, так, представляете, рвётся в полковые санитарки, прямо как сноровистая лошадь постромки рвёт, говорит, что вот, мол, разгружается полк, так она готова прямо в этот полк… Приедем в Гродну, спишу, от греха подальше!

Когда сестра проходила мимо Курашвили, она мельком глянула на него и неожиданно сунула ему в руки какую-то книжицу, но Курашвили о книжице тут же и забыл. Только что он лицом к лицу столкнулся с Татьяной Ивановной Сиротиной, девочкой, девушкой-гимназисткой из соседнего с ним дома, что во дворе доходного дома лесопромышленника Белкина.

Только через секунду Курашвили осознал, что произошло. Он побежал за Татьяной Ивановной, но поезд уже тронулся и разгонялся, санитары с подножек удивлённо смотрели на Курашвили и ничего не делали, тогда Курашвили остановился и стал заглядывать в окна проходившего перед его глазами вагона, но в окнах никого не было.

Ошеломлённый Курашвили проводил взглядом санитарный поезд, кругом стало пусто, и он тем же путём вернулся обратно, только эшелон, на котором он приехал, уже ушёл. Он стал осматриваться. Железная дорога проходила к западу от Белостока, а западнее железнодорожных путей простиралось широкое поле с куртинами высоких кустов. Эскадроны уже перешли на это поле, и он увидел авангард своей медицинской части: две повозки с красными крестами на брезентах – фуру и двуколку. Надо было идти, но вместо этого хотелось сесть где-нибудь на пне и всё обдумать. И закурить. Он пощупал на груди шинель, там во внутреннем кармане лежали его письма.

«Вот это да! Вот это да!» – вращалось в его голове по кругу.

Это «Вот это да!» возникло в тот момент, когда он остановился перед уходящим уже санитарным поездом. В сознании всё смешалось: он то видел, как Татьяна Ивановна идёт мимо него к главному врачу гродненского санитарного поезда, оказавшемуся её дядькой; то он видел, как она переходит через ставший родным Малый Кисловский переулок на противоположную сторону к Никитской. Видел по-разному: по Малому Кисловскому он не мог разобрать, во что она была одета и даже что это было, зима или лето. Он видел только её лёгкую изящную фигуру, а тут! А тут она шла прямо на него. Тут она была ещё более изящная, совсем близко, в белой, скрёпленной под подбородком головной накидке, длинной, почти до локтей; в наброшенном на плечи пальто, под которым белел передник. Она была похожа на монашенку, светлую, с крестиком – вышитым красными нитками на груди.

Сесть было негде, не торчал ни один пень. Курашвили остановился и увидел, что рядом с повозками возятся фигуры, одна фигура распрямилась во весь рост и посмотрела в его сторону. Это был Клешня. Теперь, даже если бы пень появился, сесть уже было бы нельзя. Он одёрнул шинель и нащупал что-то в кармане и вспомнил, что это книжка, сунутая ему в руки донельзя рассерженной на своего дядьку Татьяной Ивановной. Он её такой ещё не видел, а она его не узнала.

Курашвили огляделся, между ним и повозками лежал нетронутый снег, он поискал глазами что-нибудь вроде колеи и нашёл. Он перешёл на колею и пошёл к повозкам, к лагерю, на ходу вынул из кармана книгу, это был томик Чехова. Он покрутил его и на уголке обнаружил пропитавшую матерчатую обложку засохшую кровь. «Книжка какого-нибудь раненого, – подумал он и подумал ещё: – Умершего раненого!»

Вокруг повозки ходили и разглядывали старший фельдшер, Клешня и кузнец. Курашвили остановился в нескольких шагах, он держал в руках книжку и, делая вид, что занят, стал слушать и, как бы невзначай, поглядывать на компанию. При его приближении все трое остановились, но, увидев, что врачу не до них, продолжали своё дело. Из их разговоров Курашвили понял, что треснула передняя поворотная ось фуры, это была большая беда, потому что поменять ось не было возможности, вокруг были только поле и кусты. Это встревожило Курашвили, фура была слишком важной частью его хозяйства. В первых эшелонах, в которых приехали № 1, № 2 и № 3-й эскадроны, места хватило только для части медицинского хозяйства полка, остальное осталось в Бяла-Подляске и должно прибыть следующими эшелонами. Слава богу, что все медикаменты и большую часть перевязочного материала он взял с собой. А теперь получалось, что если ось не починят, значит что, бросать эту часть, чего-то самого нужного? С кем? На кого? Он захлопнул книжку, сунул в карман и подошёл:

– Сделайте шину на ось, шпагата много, а дальше, может быть, удастся что-нибудь срубить по дороге подходящее.

Старший фельдшер смекнул быстро, объяснил кузнецу про торчащие кругом кусты орешника, и тот взялся за топор. Курашвили, пожимаясь от влажного холодного ветра, залез в двуколку, накинул на ноги полость и стал думать о том, что произошло.

Алексей Гивиевич Курашвили, тридцати лет от роду, был потомственным врачом и москвичом. Его предки давно перебрались из Грузии, его фамилия звучала гордо – «Сын Куры», но эти русские ничего не понимали в старинных грузинских фамилиях и вечно путали гордую горную реку, на которой стоял тысячелетний Тифлис, с домашней птицей. Отец Алексея, Гиви Нодарович Курашвили, служил приват-доцентом на медицинском факультете Московского университета и имел травматологическую практику, а десять лет назад ему предложили кафедру в Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге, и они покинули Москву. Алексей пошёл по отцовскому пути и кончил академию по кафедре военно-полевой хирургии и выпустился в госпиталь Московского военного округа. Жил при госпитале, а два года назад перебрался в центр и снял квартиру в доходном доме лесопромышленника Белкина, что в Малом Кисловском переулке, в двух шагах от Арбатской площади. От госпиталя было довольно далеко, но жить в Лефортове ему наскучило. Дом в Кисловском, построенный как поставленный набок ученический пенал, своим парадным подъездом выходил в переулок; под правой стеной у него располагался обширный рабочий двор театра «Интернациональный». Слева, как раз под окнами снятой Алексеем Курашвили квартиры, был уютный дворик с соседним доходным домом и воротами каретного проезда. Вот в этом доме, в соседнем, и жила Татьяна Ивановна Сиротина. В этом дворике он её и увидел первый раз, когда разгружали мебель её семьи, и потом, когда она выходила в гимназию, приходила из гимназии, гуляла с собачками, сидела на лавочке с подругами-гимназистками, в общем, довольно часто. Комнатная девушка сопровождала её до последнего класса гимназии, после Татьяне Ивановне была предоставлена свобода.

Курашвили сидел в двуколке и думал, глядя перед собой на серый, мрачный изнутри брезентовый полог, и в этот момент его внимание отвлёк Клешня, тот стал отвязывать караван из трёх лошадей, личный обоз полковника с его гардеробом, винным припасом и столовой посудой. Клешня увидел, что Курашвили смотрит, козырнул, сказал: «Здравия желаю, ваше благородие» – и потянул головную лошадь. «Нет чтобы сказать «Доброе утро, Алексей Гивиевич!» или хотя бы «Гирьевич!» Вояка!» Курашвили был недоволен, его отвлекли от мыслей, от только что увиденного, неожиданного, непонятного и тревожного: «Полковая сестра милосердия! Да что же это делается? А может быть, прямо к нам в полк?»

А Клешня отходил и тянул за собой караван. Ему было неловко за то, что он отвлёк врача, он видел, что тот остался недоволен, но как было не поздороваться, а с другой стороны, уже надо было заняться своим прямым делом, ведь как говаривал Розен: «Вой на войной, а обед по расписанию!» – но Розен вторую часть фразы, как правило, недоговаривал, замолкал и смотрел на господ офицеров, и все знали, что должно последовать в финале этой армейской мудрости, и должны были засмеяться. Таких недоговорок у полковника было много, например: «Ученье свет, а…», а заканчивалось странно: «…а неучёных – тьма!» Это смешило офицеров и придавало суровому армейскому быту оттенок семейности. Полковник не доверял обозам, они всегда запаздывали или застревали там, откуда их было не вытащить, или торчали там, где были не нужны, и весь свой скарб возил за собой. Это был его личный обоз I разряда.

«Война войной… а неучёных – тьма!» – соединил Клешня недоговорки полковника, испугался собственного своемыслия и оглянулся, но близко никого не было, и никто его дерзости не мог услышать, и он заторопился к лагерю, кострам и палатке офицерского собрания, потому что полковник вот-вот явится, а «обеда по расписанию» ещё нет. И тогда будет ему, Клешне, нагоняище.

Курашвили смотрел ему вслед, в голове стало пусто и холодно, как в дровяном сарае, из которого вынесли и все дрова, и старую мебель.

* * *

Розен и Вяземский ехали. Розен был озабочен и недоволен. Вяземский молчал.

Розен был недоволен тем, что железнодорожный комендант, совсем ещё молодой подполковник, не обратил на него никакого внимания и всё время что-то кричал в трубку телефона, называл длинные номера, а потом поднимал палец и слушал, что ему ответят. Рядом ещё стоял телеграфный аппарат Юза и всё время стучал, стучал, стучал.

Вяземский тоже был озабочен.

От коменданта они поехали к начальнику гарнизона, и у него Розен получил телеграмму.

На обратном пути полковник читал телеграмму и что-то прикидывал в уме, Вяземский ждал. Когда они уже подъезжали к путям и в четверти версты стали видны расположившиеся лагерем эскадроны с санитарными повозками, Розен заговорил:

– Вы были правы, Аркадий Иванович! Всё, что вам удалось узнать, пока я ждал, когда же удостоит меня своим вниманием этот каналья-подполковник, – правда. Там, – Розен махнул рукою куда-то на север, и в нескольких шагах от железнодорожной насыпи натянул поводья и перевёл своего арабчика на шаг, – крепко теснят в южном направлении Десятую армию уважаемого Фаддея Васильевича Сиверса. Судя по тому, что здесь написано, – он передал телеграмму Вяземскому, – нам предстоит встать на правом фланге дивизии, то есть на самом краю нашей Двенадцатой армии, на стыке с левофланговым Десятой армии Третьим Сибирским стрелковым корпусом… И дела там совсем невесёлые…

«Десятая армия Сиверса, – слушая полковника, думал Вяземский. – Теснят в южном направлении…»

– Вот что, голубчик, завтрак без вас всё равно не начнём, вы только особо не задерживайтесь, а сейчас поезжайте-ка к коменданту железнодорожной станции и отбейте телеграмму, пусть оставшиеся эскадроны не разгружаются здесь в Белостоке, а тянут как можно дальше на север, и чем дальше от Белостока, тем лучше. Пусть дотянут хотя бы до станции Моньки или прямо до Осовца. Наша задача, когда первый, второй и третий эскадроны сгрузятся, не терять времени, двигаться по шоссе вдоль чугунки в том же направлении, и, может быть, они нас обгонят или мы перехватим их по пути. В Осовце, если других указаний не будет, повернём налево на Ломжу, дивизия выдвигается туда же. И ещё, Аркадий Иванович, вопрос о назначении Четвертакова вахмистром и его переводе в ваш эскадрон считайте решённым.

Вяземский согласно кивнул.

– А этого вашего, нынешнего…

– Жамина! – подсказал Вяземский.

– Да, Жамина, поскольку не хватает офицеров, назначим в учебную команду. Людей нет, придётся тасовать, ничего не поделаешь! Как ни растягивай баян… только лишь порвёшь к… – Розен не договорил, но Вяземский, зная привычку графа, и без того всё понял и улыбнулся; с таким решением он был согласен. Он козырнул, поворотил Бэллу и оглянулся. Розен аккуратно перевёл арабчика через рельсы, за рельсами тут же дал шпоры, взмахнул плёткой, и арабчик пошёл крупной рысью сначала поперёк шоссе, а потом по снежной целине. Шедшие по шоссе беженцы с телегами и скарбом почтительно остановились и расступились. Полковник в свои пятьдесят два года красиво сидел в седле и отменно выглядел, у него была отличная кавалерийская выправка.

Доехав до коменданта, диктуя телеграмму и возвращаясь к эскадронам, Вяземский в уме складывал сведения, которые получил.

А сведения были вот какие, и они мало отличались от того, что вчера сообщил капитан Адельберг.

Германцы к фронту 10-й армии генерала Сиверса подтянули крупные соединения: две свои армии. Соединения состояли из резервных и ландверных корпусов. Но уже названия «резервный» и «ландверный», то есть «местный», то есть почти что «ополченческий», никого не обманывали – это были старые крепкие солдаты и офицеры с традициями, регулярной подготовкой, а кроме того, по большей части из местных жителей, которым было за что сражаться. А 10-я армия, сейчас противостоящая натиску германских войск, всем своим составом как раз находилась на территории Восточной Пруссии.

Вяземский выяснил, что правый северо-восточный фланг 10-й армии – 3-й армейский корпус генерала Епанчина – уже охвачен немцами, сбит и отступает на юго-восток. Прикрывавшая этот фланг конная дивизия генерал-лейтенанта Леонтовича своей задачи не выполнила и замялась где-то в лесах. Южный левый фланг потеснён германским 40-м ландверным корпусом и сейчас с арьергардными боями двигается на восток. Все корпуса отступающей 10-й армии сходятся по радиусам к центру в городке Августов, за которым простирается большой лес. Дороги завалены сугробами, войска отбиваются днём, отходят ночью, измотаны и голодны, обозы и артиллерийские парки частью попали в плен, частью рассеяны или ушли в тыл, германцы наседают. Беда была в том, что достаточного управления войсками ни со стороны главнокомандующего Северо-Западным фронтом генарал-адъютанта Рузского, ни со стороны командующего 10-й армией генерала от инфантерии Сиверса нет. Вяземский это чувствовал, и это волновало. Успокаивало только то, что в тылу 10-й армии стоят крепости Ковно и Гродно, а южнее порядочно оборудованная, хотя и недостроенная крепость Осовец. Однако если 10-я армия не остановится и не даст достойного отпора противнику, эту битву можно считать проигранной. Полк Розена должен был занять позицию между 10-й и своей 12-й армией.

«Хорошо! – думал Вяземский. – Мы выйдем на фланг, а если Десятую уже сомнут, значит, между нами окажется большой разрыв, и туда…» На этом Вяземский остановил свои размышления и пришпорил Бэллу.

Германцы начали наступление 25 января.

Сегодня – 3 февраля.

Курашвили услышал топот копыт, выглянул из-под брезента и подумал: «Вовремя Клешня занялся делом». Он увидел, как Розен выехал с целины на натоптанную эскадронами дорогу, дал плеть и фертом, слегка расставив в стороны локти и удерживая мизинцем левой руки поводья, пролетел мимо Курашвили, подскакал к палатке офицерского собрания и спрыгнул с коня.

Стоявшему у палатки Клешне показалось, что полковник и его араб были в полёте одновременно. Он восхищённо смотрел на уже растаявший в воздухе след этого двойного полёта и вдруг услышал свистящий шёпот:

– Жрать, каналья, чего вылупился?

Клешня вздрогнул – это был командир 2-го взвода № 2-го эскадрона корнет Введенский. Он появился из-за спины неожиданно, и Клешня его не видел.

Розен прошёл в палатку, а за ним, грозя Клешне кулаком, проскочил Введенский.

«А у меня всё готово», – подумал Клешня и пожал плечами.

– Што жмёшься? Команды не слыхал? – То, что он услышал, было снова неожиданно, и он опять вздрогнул. Это был вахмистр 1-го эскадрона Жамин. Жамин выпятил грудь и встал, как на караул, около входа в палатку офицерского собрания.

Однако поднятая Введенским и так неожиданно поддержанная Жаминым буря: «Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй!» – подумал про обоих Клешня, улеглась, и он занялся своим делом – подавать офицерам утренний чай.

Курашвили тоже видел полёт Розена – миг любования, – он посмотрел в сторону Клешни, Клешня в этот момент посмотрел в сторону санитарных повозок, они с Курашвили встретились взглядами и стали восхищённо качать головами, морщить лбы и двигать бровями.

Вернувшись, Вяземский за остававшиеся несколько минут до завтрака прошёлся между палатками своего эскадрона, он был недоволен. «Уже успели растянуть, отдыхать собрались, черти», – мысленно выругался он и увидел Четвертакова. Четвертаков тоже увидел подполковника, подбежал и откозырял.

– Принимайте хозяйство, вахмистр, – сказал он Четвертакову. – На еду пятнадцать минут. И поменяйте погоны.

Подав чай и закуски, Клешня и денщики вышли. Командир 3-го эскадрона ротмистр Евгений Ильич Дрок слушал исходившую от завтракавших офицеров тишину и закусывал. Всё было скверно, и все были недовольны – полк настоящего пополнения не получил.

В Бяла-Подляске, пока стояли полторы недели, он подключился к пантойфельной почте, и местные жиды донесли о том, что с 25 января делается между Сувалками и Августовом – там, где находилась 10-я армия генерала Сиверса. И Дрок знал всё, что знали евреи.

Пантойфельная почта была удивительным произведением местечковых контрабандистов, она приносила сведения о событиях, когда события ещё только должны были случиться. Еврей, торопясь о чем-то оповестить своих, так спешно садился на коня, что часто забывал обуться и скакал босым, а его жонка бежала вслед за ним и размахивала расшнурованными пантойфелями.

Евреи сообщили Дроку, что после непонятного итога сражений в Восточной Пруссии в конце лета прошлого года командовать германскими войсками приехал сам Гинденбург, а начальником штаба у него Людендорф и что они что-то затевают. Это было евреям известно давно. Ротмистра Дрока в это время ещё не было в Бяла-Подляске, он был сначала в Варшавско-Ивангородской, а потом в Лодзинской операциях, а когда приехал, сведений набралось столько, что бялаподлясских жидов распирало, и они не знали, куда девать. И всё это, чтобы не выслали. Тут-то Дрок и начал пить с ними их жидовскую водку и попался: во-первых, этот никому не известный офицер-москаль пьёт их водку, не спрашивая рецепта, а она приготовлена особым холодным способом, а во-вторых, он слушает. Такого с жидами не было со времен Александра Первого и Наполеона, и они стали говорить, и им было всё равно, что они видят этого ротмистра первый раз. И они точно знали, что последний, потому что Дрок по нескольку дней сидел в Брест-Литовске и получал-получал-получал, а правильнее будет сказать – ждал-ждал-ждал пополнения. Со своей стороны, Дрок точно знал, чем можно потрафить простому человеку: пей с ним водку, не кичись и слушай. Научил его этому, как ни странно, поручик Адельберг в 1905 году, когда они познакомились перед неудачным Мукденским сражением. Егерь, молодой лейб-гвардейский подпоручик, переведённый в армию поручиком, Адельберг служил по разведочной части в штабе дивизии, знал по-китайски и много разговаривал с местными жителями, где ласкою, а где и строгостью. Адельберг приносил в дивизию много интересного.

Нынешняя война затягивалась, и Евгений Ильич, потомок целого перечня почётных граждан горяче-солёно-сладкой солнечной Астрахани, сделал просто: в Бяла-Подляске он зашёл в жидовскую лавку и купил водки и поселился на жидовской квартире. Всё остальное сделали евреи, и Дрок был в курсе всего. «Хорошие люди, – думал про них Евгений Ильич. – Почему бы им в своё время, как я их сейчас, было не послушать своего же Иисуса! И была бы у них приличная вера. А то верят из двух Заветов в один, и тот Ветхий. Какая-то прямо половинчатость!» А евреев всё же высылали, и Дрок, исходя из чувства благодарности к ним, считал, что это несправедливо.

Из офицеров полка Дрок делился с Вяземским, потому что знал его как человека широких взглядов, только не мог ему простить, что вчера капитан Адельберг проехал мимо. Но никто не был виноват, все трое они не знали, что знакомы между собой. Когда Адельберг был в Бяла-Подляске, Дрок ещё занимался новобранцами в Бресте.

Какие-то сведения выцеживал и Вяземский, и когда они с Дроком обсудили, то пришли к выводу, что необходимо свести всех боеспособных драгун воедино, полностью укомплектовать первые четыре эскадрона, часть опытных унтер-офицеров и вахмистров при одном-двух обер-офицерах перевести в № 5-й и № 6-й эскадроны и сделать учебную команду. Неопытных, необученных нижних чинов не было смысла вести в бой на прямую погибель. Розен вначале и слышать не хотел и хотел всё утвердить в дивизии, но потом согласился, что в случае неуспеха никто не станет слушать о трудностях полка, а в случае успеха – победителей не судят.

Дрок убедил Вяземского доложить предложение Розену самолично. После Розена Дрок был следующим по возрасту. А Розен слыл как человек ревнивый.

Евгений Ильич закусывал и, скрываясь, прихлёбывал. Он незаметно перелил коньяк из солдатской фляжки в серебряный стакан и выпивал не морщась. Евгений Ильич был небольшого роста, крепкий, чернявый, с висячими усами с проседью, проседь была и на висках, но его сорока семи лет ему никто не давал. Он был лихим наездником, интересовался нововведениями, пил лихо, как въезжает гусарский полк в какую-нибудь Сызрань, уважал героя наполеоновских войн Дениса Давыдова, бывало, цитировал из него любимое «а об водке ни полслова» и стрелял отменно. За фамилию офицеры прозвали его Плантагенет, а за верхний передний зуб, который был больше соседнего и нависал, солдаты прозвали его Зуб. С офицерами Плантагенет был со всеми ровным, себя называл «старым тренчиком», с нижними чинами суров, но не бил и матерился виртуозно. Если бы не война, он бы уже вышел в отставку.

Розен вытер губы, бросил салфетку и распорядился:

– Выступаем через пятнадцать минут. – Он посмотрел на часы. – Идём походной колонной по шоссе вдоль железной дороги. Порядок на сегодня: первый взвод первого эскадрона в разведке. Второй – в охранении! Третий эскадрон – в арьергарде. Корнета Введенского оставляю при военном коменданте на станции для связи! – Он обратился к корнету, тот застыл со стаканом в руке: – Принимать эскадроны с вами остаётся вахмистр, как его?.. – Он обратился к Вяземскому.

– Жамин, – ответил Вяземский.

– …Из лучших стрелков и имеющих охотничий опыт, – Розен снова обратился к Вяземскому, – набираем команду, под вашу руку! Ваша инициатива, уважаемый Аркадий Иванович, вам и командовать. И пусть их подучит этот ваш…

– Четвертаков!

– Да, он! Вопросы имеются, господа офицеры?

Офицеры молчали.

– Тогда с богом! Где отец Илларион?

С высокого перрона белостокского вокзала вахмистр Жамин видел, как удаляется его полк, постепенно превращаясь в длинную чёрную полосу, смешиваясь с встречными беженцами и исчезая в низкой белёсой дымке. Полк уходил без него, и от этого Жамин страдал сердцем. «Эх, черти полосатые!» – звучало в его голове. Жамин был обижен. Из первого эскадрона, в любом полку лучшего и первейшего, его перевели помощником начальника учебной команды, и это вместо того, чтобы проявлять геройство в кровопролитных боях и достигать наград, которые полагались бы ему в делах.

Он начал служить, как все – нижним чином, но своим старанием, прилежанием и дисциплиной быстро достиг унтер-офицерских чинов, а сейчас он уже вахмистр. Драгуны его не любили как злослова и драчуна, но ему это было всё равно.

Фёдор Гаврилович Жамин был родом из Старицы Тверской губернии. Его отец владел двумя рыбными оптовыми складами, был грамотный, чтил предков – дедов и прадедов и своим хозяйством распоряжался со всей широтой и строгостью. В хозяйстве, помимо складов, припасов и оснастки, числились жена, две дочери и три сына, старшим из которых был Фёдор. И в семье и в округе Фёдор считался опорой и наследником отца, а он и был во всём опорой. Кроме как занятием рыбным промыслом, Жамины зимой поднимали медведя, осенью добывали лося, по черноследу гоняли лисиц, и отец не скупился сыновьям на учёбу. И так всё шло как по писаному, но три года назад, когда Фёдор с отцом и братьями приехал в Тверь разгружать рыбу, он влюбился в дочь отцовского торгового партнёра, хозяина одного из тверских оптовых складов. Девушка была с характером, отец её любил и нанимал дорогих учителей. Она учила французский язык и танцы и ниже этого никого не хотела ни знать, ни видеть. Фёдор привлёк на свою сторону её компаньонку и узнал, что Лена, Елена Павловна, мечтает выйти за офицера и дворянина, она была богатой наследницей, и офицеры Тверского гарнизона, особенно из разорившихся дворян, уже начинали вокруг неё выписывать кругами, однако отец был категорически против «именитой голытьбы» и приискивал жениха из своих. Конечно, у Жамина-отца с отцом Елены никакого сговора не было, Елене замуж было ещё рано, всего пятнадцать. Сроки воинской службы сократили до четырёх лет, и Фёдор решил, что он откроется своей возлюбленной и уговорит её ждать, а со службы и сам вернётся офицером, и не важно, что «унтер». По-другому распорядилась планами Фёдора война, но от этого ему было только лучше, потому что он вернётся домой ещё и с наградами. Война и вовсе оказалась Фёдору Жамину на руку – из Твери ушёл стоявший там пехотный полк, а вместо этого открылись госпитали, но ведь там только увечные. Об этом ему писала компаньонка Елены. Самому написать Елене Павловне он решил или когда получит первую награду, или в случае внесения его «персоны» в списки на унтер-офицерский чин. Он был так увлечён Еленой Павловной, что не почувствовал личной заинтересованности к себе её компаньонки.

Полк на глазах Жамина растворился, он перекрестил его вслед, поворотился лицом к вокзалу и пошёл искать корнета Введенского.

Корнет Введенский был слабодушным. Офицеры полка видели это и очень жалели его. После Лодзинского дела, ввиду убыли офицерского состава, Введенского из субалтерн-офицеров назначили командиром 2-го взвода № 2-го эскадрона, но сам он после пережитого ужаса, в особенности после гибели своего друга и однокашника корнета Меликова и сожжения немцами Могилевицкого леса, мечтал получить не слишком увечное ранение, чтобы с честью оказаться в глубоком тыловом госпитале на долгом излечении. Розен об этом догадывался и назначил его начальником учебной команды, с надеждой, что, может быть, корнету удастся найти себе место при каком-нибудь штабе или в тыловой службе. На войне такие люди могли только подвести.

Сорок вёрст до станции Моньки полк преодолел в один переход. 4 февраля на станции уже ждало пополнение, хотя и далеко до штатного расписания, и полк выдвинулся к крепости Осовец.

* * *

В штабе гарнизона находились комендант крепости генерал-лейтенант Карл-Август Александрович Шульман, полковник Розен, подполковник Вяземский, адъютант полка поручик Щербаков и офицеры гарнизона крепости.

Розен передал прочитанную телеграмму Щербакову:

– Николай Николаевич, теперь это ваше хозяйство. Итак – требуется восстановить связь с Третьим Сибирским корпусом и после этого идти на соединение с дивизией на Ломжу! Ну что ж! На Ломжу так на Ломжу, как мы и думали! Аркадий Иванович, разработайте маршрут.

Вяземский стал изучать карту. По сведениям коменданта Осовца генерала Шульмана, 3-й Сибирский корпус, подпираемый группой 40-го ландверного корпуса генерала Литцмана, попытался зацепиться за городок Граево, но был сбит. Сейчас 3-й Сибирский корпус мог находиться северо-восточнее Граево.

– Скорее всего, что так. – Генерал Шульман тоже смотрел на карту. – По данным разведки моего передового отряда, части Третьего Сибирского корпуса отбиваются от германцев уже вот здесь, в районе Райгорода, это от Граева ещё около тридцати вёрст на северо-восток. Поэтому вам, Константин Фёдорович, видимо, придётся действовать летучими отрядами. Между этими двумя городками высокая плотность германских войск. 2 февраля мой отряд оставил Граево, и его заняли германцы – части Восьмидесятой резервной дивизии Сорокового ландверного корпуса. Мы стреляли по нему, думаю, что у них в этом месте пока неразбериха. Четыре полка Пятьдесят седьмой пехотной дивизии Сибирского корпуса и две сотни Сорок четвёртого казачьего полка переданы мне, и сейчас находятся вот здесь, – генерал показал на карту, – на линии Цемноше – Белашево, шесть вёрст на север от Осовца на шоссе в Граево. Как раз эта дивизия, – генерал распрямился от карты, – и должна была заполнить промежуток между флангами Десятой и вашей Двенадцатой армией. И получается так, что Пятьдесят седьмая дивизия и есть левый фланг Сибирского корпуса. Так стоит ли вам, Константин Фёдорович, отправлять разъезды и пакеты за тридцать вёрст… в постоянно меняющейся обстановке?..

Розен думал, он смотрел на карту, потом поднял глаза на генерала и ответил:

– У меня есть приказ установить связь не с Пятьдесят седьмой дивизией, а с командованием корпуса, генералом Радкевичем, а приказ есть приказ.

Шульман с пониманием кивнул:

– Воля ваша, Константин Фёдорович. Тогда предлагаю выехать на рекогносцировку, на линию Цемноше – Белашево – Пшеходы!

Через 20 минут по высокой насыпной дороге, которая от обширных, занесённых снегом болот Осовца вела на север в Граево, группа офицеров в сопровождении ординарцев выехала на северную околицу деревни Цемноше, оседлавшую шоссе и протянувшуюся влево до железнодорожной ветки. Офицерам в бинокли было видно передвижение германских войск на расстоянии от трёх до шести вёрст на севере и на западе. Розен, Шульман, Вяземский и Щербаков смотрели на север и северо-восток в том направлении, где находились городки Граево и Райгород.

– Само шоссе, Константин Фёдорович, германцами уже занято, и не пройти даже по параллельным просёлкам. А видите, справа обширная долина с перелесками и кустарниками? Там много накатанных санных дорог, они соединяют хутора и выселки, по ним можно дойти до самого Райгорода, если ночью. Германцы наступают с севера и запада, а восточная сторона шоссе пока ещё за нами, так что я думаю…

«И выходить надо с Заречного форта, оттуда практически по прямой…» – слушая Шульмана, прикидывал Вяземский и готов уже был высказать свое мнение, в это время заговорил Розен:

– У вас на правом фланге есть фортеция, как она называется… бишь… – Он отпустил поводья. – Как же она?..

– Заречная… – начал Шульман; в десяти саженях впереди на дороге взорвался снаряд, он поднял высокий столб земли и камней, прилетевший оттуда осколок срезал Розену левую руку, она выпала на землю из повисшего, наполовину разрезанного рукава шинели; Розена взрывной волной выкинуло из седла под коней стоявших рядом офицеров. Его араб сначала присел на задние ноги, но, видимо почувствовав пустоту в седле, сделал большой скачок и погнал по дороге вперёд бешеным галопом.

«Испугали араба, с ума сошёл!» – была первая мысль Вяземского. Когда прошла оторопь после взрыва, он спрыгнул на землю и побежал к полковнику. Рядом с Розеном уже сидели Щербаков и Шульман. Щербаков вскочил и заорал:

– Санитары, мать вашу!

Спокойный Дрок достал индивидуальный пакет, сказал Шульману: «Разрешите!» – присел рядом с Розеном и стал туго обматывать ему руку под самым плечом. Вяземский видел, как бившая толчками кровь стала вытекать всё меньше и, когда Дрок взялся бинтовать руку вторым бинтом, почти перестала, только набухла на бинте. Сверху над головами стали хлопать шрапнели, на всадников посыпались пули и осколки. Санитары 228-го Епифанского полка выкатили из перелеска санитарную двуколку, уложили в неё Розена и погнали в сторону крепости.

Вяземский был растерян, он онемел и пришёл в себя только с мыслью: «В крепости Курашвили – не даст умереть!»

С дороги надо было уходить, потому что германцы пристрелялись.

После того как в крепостном лазарете Вяземский увидел в беспамятстве лежавшего на столе Розена и Курашвили, который с другими врачами колдовал вокруг него, он немного успокоился, перешёл в штаб и велел вестовому вызвать Четвертакова.

В штабе комендант крепости генерал Шульман пригласил Вяземского к карте, и тот показал на форт Заречный:

– Если отсюда, Карл-Август Александрович?

– Не ломайте себе язык, Аркадий Иванович, в феврале обойдёмся без Августа…

Вяземский про себя улыбнулся и согласно кивнул.

– Только отсюда, – сказал генерал Шульман. – Там через пойму Бобра и болота проложена гать. А больше никак не пройти. Кого пошлёте?

Вестовой с рук на руки передал Четвертакова адъютанту штаба крепости, и тот ввёл его в каземат. В первую секунду Четвертаков растерялся от такого количества незнакомых офицеров, но увидел Вяземского.

– Подойдите! – приказал ему Вяземский.

Разговаривали вчетвером: Шульман, крепостной инженер штабс-капитан Сергей Александрович Хмельков, Вяземский и Четвертаков слушал.

– Рекомендую всё же начать движение не с Заречного, а от опорного пункта Гонёндз – это наш самый восточный узел обороны. От него левый берег Бобра сухой и песчаный. Надо пройти две версты, там настлан мост по льду через Бобра, и оттуда надо двигаться всё время на север две с половиной версты. Дальше параллельно идут два русла – Лыка и Дыблы…

– Понимаете? – спросил Четвертакова Вяземский и стал пальцем показывать на карте. Четвертаков смотрел и понимал.

– Хорошо! – сказал Хмельков. – От того места, где сойдутся эти два русла, начинается осушительный канал почти до самого Райгорода…

Четвертаков поднял глаза на Вяземского.

– Осушительный канал – это просто широкая и глубокая канава…

Четвертаков кивнул.

– Канал, – продолжал Хмельков, – прямой как стрела…

– Как чугунка… – понимающе кивнул Четвертаков.

– Да, – согласился Хмельков, – только чугунка, железная дорога, настилается поверху, по насыпи, а канал…

– Ясное дело – канава… – кивнул Четвертаков.

Хмельков и Вяземский переглянулись и сдержали улыбки, но Четвертаков это заметил. «Лыбьтесь, лыбьтесь, – подумал он, – вот как возвернусь!..»

– Не отвлекайтесь, Четвертаков!

Четвертаков вытянулся.

– Местность болотистая, но сейчас покрыта снегом и изрезана просёлочными и санными дорогами между хуторами, ровная и для скрытного передвижения неудобная из-за белого снега, но почти вся поросла высокими кустарниковыми рощами…

– А можно?.. – Четвертаков протянул руку к карте и повернулся к Хмелькову.

– Можно! – уверенно сказал Хмельков. – Я сейчас перерисую, это займёт несколько минут… без дополнительных обозначений. И тогда можно.

Вяземский внимательно смотрел Четвертакову в глаза.

– Не сумлевайтесь, ваше высокоблагородие, найду, не собьюсь, только бы их секретов на пути не случилось…

– Хорошо! Идите получайте пакет и сухой паёк на трое суток, с вами пойдёт мой вестовой…

Слушавший рядом Шульман сказал:

– Я дам двух казаков, донцов…

– Одного, ваше высокопревосходительство, вчетвером больно густо чернеть будем на снегу… – перебил генерал-лейтенанта Четвертаков.

Офицеры переглянулись и, удивлённые такой резвостью Четвертакова, покачали головами.

Четвертаков повернулся «кругом», и зазвенели его шпоры. «Надо бы снять, – подумал он. – А то будут звенеть, как мудя у зайца!»

Полковой писарь, розовощёкий, из тверских приказчиков Гошка Притыкин, кучерявый, будто черти вили, протянул Четвертакову пакет и нарисованную на тонкой папиросной бумаге карту:

– Хороша бумажка! – Он выпятил толстые губы. – В такую табачок турецкий завёртывать, а не вам, вахлакам, под шапку сувать, всё одно сопреет! Ты… – Он промокнул на лбу пот, потому как любимым его делом было прописывать буквицы, и очень красиво получалось. – Ты знай, что её можно съесть, горло драть не будет! Пайка-то много дают?

Четвертаков хотел сплюнуть ему под ноги, но мужик Притыка был незадиристый, а только почему-то всегда голодный, поэтому Кешка слюну сглотнул. Да и пол в каземате был чистый.

Донского казака, что был им придан, звали Минькой. От Гонёндза они исправно прошли до русла Бобра. По настланному мосту перешли на правый берег. Кешка постучал по льду концом пики и понял, что лёд хрупкий и ненадежный, потому что за прошедшие две недели мороз дважды сменялся оттепелью.

– Чё стучишь? – в голос спросил Минька. – Али в гости жалаишь?

Четвертаков повернулся:

– Ты вот чего, горланить будешь, када свою бабу из соседской бани узришь, кумекаешь?

Минька ничего обидного не услышал в словах вахмистра, а только осклабился:

– Эх, была б щас моя баба…

– И што?

– А погляди кругом!

– И што угляжу?

– А снег!

– Ну, снег!

– Она б меня укрыла!

– Што, такая большая баба?

– Не, голова садовая – даром што вахтмистер-министер – она бы накрыла мине с конем простынью поболе, и мы на снегу бы… хрен кто различит.

– А глядеть-то как через простынь?

– А гляделки бы и вырезал!

– Себе, што ль?

– Говорю же… в простыни – и мине и коню!

Ориентироваться было просто: на севере, между Граево и Райгородом, куда Четвертаков, донской казак Минька Оськин и вестовой Евдоким Доброконь держали путь, полыхали зарницы артиллерийской перестрелки. Шли переменными аллюрами; когда местность открывалась широко и под ногами была санная дорога, гнали полевым галопом, а когда приближались к рощам и обширным зарослям кустов, переходили на рысь или вовсе на шаг. Вокруг было безлюдно, в нескольких местах дорога расходилась на две или пересекалась с другой дорогой, иногда сворачивала и вела неведомо куда, тогда сходили с лошадей и вели их в поводу по снегу, пока не доходили до следующей дороги. Ориентировались на канал по правую руку. Канонада приближалась, горизонт полыхал уже не зарницами. В какой-то момент Минька выехал вперёд и остановился.

– Глянь! – сказал он Четвертакову.

– Чё? Куда?

– А вона вперёди…

– И чё? – Кешка вглядывался в дальнюю границу белого поля, над которой чернел лес. До этой границы было не меньше версты.

– Чую, за тем лесом бьются, а на опушке… не видишь?

Кешка помотал головой:

– …люди ходють и верхие и пешие… кабы не антилерия…

– А идут куда, на восход или на закат? – спросил Кешка и оглянулся на Доброконя: – Ты видишь?

Доброконь отрицательно помотал головой.

– На закат, – уверенно промолвил Минька и потянулся за кисетом.

– Куды дымить надумал? – зло спросил его Кешка. Он был зол оттого, что он, таёжный добытчик и родной, почитай, брат байкальского медведя, ничего не видит.

– Ты… вахтмистер-министер, соткеда будешь, с лесу небось?..

Кешка хотел ответить, но Минька не дал:

– А я со степý, мы знашь каки глазасты, особливо када с конями в ночное! Не углядишь, волки мигом сцапают, а тятька поутру со спины шкуру-то спустит до самых до пяток, дык поневоле глазастым будешь.

Кешка смолчал.

– Я вот чё думаю! Ну-ка глянь-ка туды, за спину!

Кешка и Доброконь повернулись и увидели, что за спиной у них белое поле просматривается совсем недалеко и ночное небо сливается с чернотой кустов и рощ.

– Вот, – сказал Минька, присел и закурил. – Нас ежли оттудова смотреть, – и он показал рукой вперёд, – где оне шаволятся, так и не видать. Думаю, ежли коням дать передохнуть и нам перекурить, одним махом добежим, к утру будем на месте, тока бы просёлок не подвёл, штоб целиной не иттить!

Кешка уже понял правоту, но внутри ещё сопротивлялся и мысленно грыз Миньку, а руки потянулись, он ослабил подпругу Красотке и вынул мундштук. Красотка, благодарная хозяину, тут же стала хватать губами снег. Доброконь не стал ни курить, ни ослаблять подпругу своей лошади, а только отвёл её к ближним кустам и слился с ними.

Те, кто перемещались в чёрной ночи, оказались полуротой пехоты под командованием старшего унтера Митрия Огурцова, он так и представился: «Полуротный старший унтер Огурцов Митрий!» – и двумя расчётами при трёхдюймовках. Они должны были обогнуть лес и встать на фланге у германца. Унтер объяснил, что, как только они в сумерках вышли с южной окраины Райгорода и стали продвигаться на запад, одна-единственная пуля убила ротного командира поручика Иванцова, и они везли его с собой.

Где найти штаб 3-го Сибирского корпуса, Огурцов объяснил толково: «…Тока ежли он ещё не съехал!»

Штаб не съехал. Четвертаков, забирая с юга на восток, объехал маленький Райгород, к утру добрался до корпусного обоза I разряда, нашёл штаб, передал ориентировку, получил кроки, горячее довольствие, Минька отпросился к донцам, германцы наседали и пытались окружить части корпуса в обход Райгорода с севера и запада. Иннокентий торопился, однако до наступления темноты о выходе из расположения корпуса было и «думать неча». Минька появился вовремя, икая и обогащая свежий морозный воздух едким, кислым перегаром.

«От сучий потрох!» – подумал про него Кешка, но смолчал. Минька был бравым казаком.

* * *

6-го утром Вяземский принял полк. После Розена он был старшим по чину. Построение перед выходом на Ломжу было назначено на шесть часов, и Аркадий Иванович пошёл в крепостной лазарет.

Розен лежал в белой палате на койке с никелированными спинками, накрытый белым одеялом под грудь. Рядом сидела сестра милосердия, она только что сменила ночную сиделку и смотрела температурный лист с эпикризом, оставленный Курашвили. Вяземский вошёл на цыпочках, шпоры он отстегнул. Розен лежал с закрытыми глазами, и было непонятно, он без сознания или спит. Сестра подняла глаза и поднесла палец к губам. Вяземский подошёл и увидел, что Розен ровно дышит.

– Спит? – спросил он одними губами.

– Спит, – также губами ответила сестра и показала рукой, мол, выйдем.

Вяземский ещё секунду постоял и повернулся к двери. Они вышли.

– Как вас зовут? – спросил он сестру. По лицу и румянцу он понял, что ей лет восемнадцать.

– Татьяна Ивановна Сиротина, гродненский лазарет, – тихо ответила она и сказала: – Ваш полковник почти не потерял крови, его очень хорошо перевязали, и доктор у вас чудо. Я его где-то видела.

– Доктор Курашвили.

– Не беспокойтесь, с вашим полковником всё будет хорошо. Как только он немного окрепнет, мы сразу заберем его к себе в Гродно, там тоже хорошие врачи. Я только что оттуда.

– Спасибо, – сказал ей Вяземский, посмотрел через дверную щёлку на Розена и попрощался.

Аркадий Иванович шёл по Плацдарму и думал про сестру милосердия Татьяну Ивановну Сиротину.

Это была огромная радость и ликование офицеров Его Величества Кавалергардского полка и всей гвардии и армии, когда 17 июля 1914 года объявили мобилизацию. После поражения от японцев военное сословие жаждало войны и побед. Побед! Особенно после унижений, которым подвергались офицеры от русского «грамотного сообщества» последнее десятилетие! А как возликовала улица! Офицерам и нижним чинам не давали проходу: цветы, речи, «Слава Царю и Отечеству!», «Утрём нос!», «Растопчем…»…

«Иконами закидаем… – вспомнил Вяземский. – Так то были японцы!» Когда адмирал Макаров уже утонул на подорванном «Петропавловске», генерал Куропаткин ещё ехал на маньчжурский театр военных действий и по всему пути собирал православные иконы. Офицеров гвардии отпускали на японскую войну не всех, и Вяземский туда не попал. Поэтому вся гвардия так жаждала войны. Он подошёл к коновязи, взял из рук Клешни повод и похлопал по шее Бэллу, та скосила глаз и переступила.

«А где-то сейчас розеновский арабчик бегает? Небось уже под седлом какого-нибудь герра Штольца! А эта Татьяна Ивановна… Сиротина, кажется? Ей бы…» Вяземский не успел додумать, его прервала громкая команда фон Мекка с Плацдарма:

– Смир-р-р-на! Глаза на-пра-о!

После молебствия полк двинулся.

Рядом с Вяземским ехал генерал-лейтенант Шульман. Перед выездными воротами они отъехали на обочину и пропустили полк. Вяземский задрал голову. Между высокими облаками, в темно-синем ещё предрассветном небе плыла чёрная точка. Было трудно разобрать, потому что очень медленно, но точка плыла с востока на запад.

– Наш, Осовецкий воздухоплавательный отряд. Из Гродно взлетают, – сказал Шульман и вздохнул. – Сейчас бы понаблюдать с его высоты.

– А кто это?

– Мой племянник, поручик Петров.

Вяземский следил за аэропланом, пока тот не скрылся в облаке или над облаком, похлопал Бэллу и подумал: «Куда нам, нашей разведке, с высоты драгунского седла!»

* * *

С наступлением сумерек Четвертаков и команда двинулись в обратную дорогу на Осовец. Они возвращались тем же путём, стараясь не уклониться ни вправо, ни влево. Лошади отдохнули и отъелись, Красотка заигрывала с поводом и хватала его зубами. Это забавляло Кешку, и он не думал об опасности. Они шли вдоль опушки леса и почти дошли до того места, где встретились с полуротой этого смешного Огурцова и увидели, что на дорогу вышли вооружённые люди.

– Снова, што ли, Огурцов! – хохотнул Оськин и пришпорил дончака.

Так же грохотала канонада и на облаках, где они были, вспыхивали отсветы выстрелов и взрывов. Кешка и Доброконь тоже пришпорили, и из леса из-за спин пеших военных выскочили несколько всадников и во весь опор поскакали на Кешку и его товарищей. В этот момент Кешка понял, что это германцы: когда те отделились от чёрного леса и приблизились на несколько сотен саженей, он увидел на их головах каски. Деваться было некуда: с одной стороны лес, с другой – снежная целина. Он дал шпоры Красотке, оглянулся и только выдохнул Доброконю: «Молча!» Две группы всадников стали быстро сближаться, германцы стреляли, несколько пуль просвистели, и, когда на Кешку уже налетал всадник и выстрелил, Кешка уклонился влево и полосанул германца на встречном ходу шашкой поперёк. Германец не ждал такого удара, у него в руке был пистолет, а Кешкину правую руку дёрнуло так, что на кисти остался один темляк, а шашка оторвалась. Это было неожиданно, и Кешка дал Красотке шенкелей вправо, когда на него, стоя в стременах, уже налетал другой всадник. Кешка держал в левой руке пику на укороченном ремне и как воздух пронзил всадника. Тот вылетел из седла и падал с пикой в груди. Кешке выбило левое плечо, ему стало нечем обороняться, унтерский револьвер он не любил, его надо было взводить каждый раз. Он развернул Красотку. Пика Доброконя сломалась в шее лошади германского всадника, но тот был цел и на падающем коне налетал с саблей на Доброконя. Кешка пошёл на него Красоткой и опрокинул на снег. Германец не успел выскочить из стремян, и лошадь его придавила. Оськин отмахивался от двух наседавших шашкой, одного зарубил, другой поворотил лошадь и нарвался на Доброконя. Дальше Кешка не смотрел, он скинул с плеча карабин и по твёрдой утоптанной дороге пошёл на стрелявших в него с колена пехотинцев. Доскакать не успел – пехотинцы, все трое, бросились в лес. Тогда Кешка вернулся. Оськин и Доброконь хороводили разгорячённых лошадей и матерились. Кешка соскочил, подошёл к лежавшему на спине германцу. Шашка застряла в его черепе поперёк лица так, что Кешка выдернул её, только наступив германцу на лоб. Он вскочил в седло, махнул рукой, и они стали уходить по снежной целине. Через саженей двести вышли на санную дорогу вдоль осушительного канала и остановились перевести дух. Кешка соскочил с Красотки и шагов триста вёл её в поводу.

– Ну што, братцы, надо бы перекурить, – сказал он и повёл Красотку к ближним кустам.

Табак трещал, пальцы горели, и над самокрутками, как над спиртом, то и дело вспыхивало синее пламя. Вдруг Минька матерно разразился и стал вставать.

– Ты глянь, а мы тута не одни! – Он показал рукой через дорогу, и Кешка увидел, что к ним из снежной целины выбирается белый конь, осёдланный и в оголовье. Минька побежал, ухватил коня и за поводья вытянул его из глубокого снега на дорогу.

– С прибытком! – весело заорал он. Кешка стал осматривать коня и обомлел – это был арабчик полковника Розена под немецким седлом.

По прикидкам, до моста через Бобёр оставалось ещё вёрсты четыре. Канонада за спиной почти утихла. Они уже обсудили схватку во всех деталях и насмеялись до боли в скулах. У Оськина под седельной подушкой оказалась фляга с самогонкой, и они её пили, не слезая с сёдел.

– А вот я интересуюсь, братцы, нам за энто еройство чё дадуть?

Кешка сначала посмотрел на Миньку, потом оглянулся на Доброконя, тот пожал плечами. А действительно, за этот ночной короткий бой – «чё дадуть»? И он понял: «а ничё»!

– Надо было бы чё-нибудь прихватить, палетку, сумку али документы какие. А так скажут, мол, брешете, кто проверит? – ответил Кешка и подумал: «Надо было шишак, што ли, снять с этого немца, так весь в кровищи был, не снегом же его оттирать!»

По тому, как вдалеке росли кусты, было понятно, что Бобёр недалеко. По времени уже должно было светать, но темнота становилась всё гуще, как будто время шло не к рассвету, а к полуночи. Кешка глянул наверх и увидел, что с юга от Осовца на них находят низкие тучи и под тучами небо и земля слились.

– Наддай, братцы, метель идёт, а нам ещё вёрсты три.

Они пошли рысью, араб было тянулся за Красоткой на длинном поводе, но, как только ускорился шаг, поравнялся и шёл рядом. Кешка любовался белым как снег жеребцом.

Вдруг сзади задрожал воздух, и Кешке показалось, что земля из-за спины, оттуда, от Райгорода, пошла волной. Красотка затропотала и скакнула вправо, потом влево, чуть не срываясь с дороги. Кешка намотал повод и невольно стал вертеть головой: остальные лошади тоже нервничали, и тут на них на всех, и лошадей и всадников, сверху обрушился гром. Удар огромной силы придавил спины и плечи к лошадиным шеям. Все разом оглохли, и всё вокруг стало неузнаваемым. Дончак под Минькой пал на передние колени и стал валиться боком, Минька упал вместе с ним, но быстро вскочил. Араб взвился свечой и, если бы не длинный повод, уронил бы Красотку. Кешке показалось, что ему в уши давят острыми шилами и не отпускают. Голова давила на глаза, была готова взорваться изнутри, и он стал сползать с седла. Минькин дончак перестал храпеть. Доброконь ехал боком и еле держался в седле. Минька сидел на снегу рядом с упавшим дончаком и натягивал папаху на уши.

Земля под ногами перестала дрожать, и дорога и кусты вроде встали на место. Кешка затряс головой и стал оглядываться назад, туда, откуда они пришли. Однако там всё было спокойно и, похоже, тихо, но в ушах звенело, и он не понимал, где это – в его голове или кругом. Вдруг со стороны Осовца блеснула такая яркая вспышка, что Кешка увидел Оськина, стоявшего над своей лошадью и целившегося ей в голову из карабина, как будто бы тот был весь вырезан из чёрной бумаги так подробно и в таких деталях, что Кешка различил мушку на конце ствола. Кешка на секунду ослеп. И тут оттуда, где блеснула вспышка, ударил гром не хуже того, что прогремел сзади секунду назад. «Обстрел, большая пушка, видать!» Он отвязал повод араба и бросил его Оськину. Они поскакали в Гонёнзд.

До Гонёндза они доскакали в темноте и плотной метели. Кешка не ошибся, по Осовцу сделала выстрел крупнокалиберная артиллерия. Кешка решил, что с полученным в штабе 3-го Сибирского корпуса пакетом им надо в саму крепость, и проскакали мимо Гонёндза. Метель несла снег настолько густо, что пехотные позиции справа от дороги между Гонёндзом и Осовцом замела и сровняла с дорогой. Краем глаза Кешка видел, как из сугробов откапывается пехота. Промежуток времени, когда Кешка, Оськин и Доброконь скакали от Гонёндза до Осовца, германская артиллерия молчала. Когда уже подъехали к воротам Плацдарма, справа раздался взрыв, Кешка его не слышал, но ощутил – взрывная волна опрокинула его вместе с Красоткой. Падая, Кешка машинально выставил левый локоть, упал на него и от боли потерял сознание.

В это же самое время усилилась канонада в шестидесяти верстах севернее Осовца в районе обширного Августовского леса. Это германские армии приступили к добиванию 20-го корпуса генерала Булгакова Десятой русской армии генерала Сиверса.

* * *

Иннокентий очнулся оттого, что стал задыхаться. Он открыл глаза, перед ним проплыла фигура в тумане, она вся была в белом. Фигура сначала прошла мимо Иннокентия, потом, когда тот стал шевелиться и перхать, подошла к нему и присела рядом, держа что-то в руках. Иннокентий жевал липкую грязь во рту, чтобы выплюнуть её, но грязь была похожа на клейстер и отделяться от нёба и языка не желала. Фигурой в белом была сестра милосердия, Кешка это сейчас разобрал. Она за затылок подняла ему голову, поднесла ко рту фарфоровую кружку с трубочкой, Кешка почувствовал воду и стал пить.

– Нет! – сказала ему сестра. – Надо пополоскать во рту и вот сюда выплюнуть.

– Прочухался, вахтмистер-министер, – услышал Кешка. Конечно, это был Минька Оськин, и Кешка узнал его сразу: по нахальному обращению, по звучанию голоса, по тому, как он… И только тут Кешка обратил внимание, что лицо сестры милосердия замотано полотенцем или марлей, остались только глаза, а воздух в палате был будто напустили туману.

– Это пыль, – сказала сестра, она говорила что-то ещё, но Кешка не слышал, он только видел, что она открывает рот, марля на рту шевелилась и была то выпуклой, а то с ямкой по форме рта. Сестра говорила и как-то наклоняла и пригибала голову, и Кешке казалось, что она хочет спрятать голову, и тут он стал ощущать, что воздух и всё вокруг на секунду, на две как бы оживает.

«Долбят, – понял он, – большие пушки, тяжёлая антилерия!»

– Сейчас я вам тоже обвяжу голову, чтобы вы не задохнулись, – расслышал он, сестра поднялась, на её месте тут же оказался врач, большой дядька в пенсне и тоже обвязанный по лицу, и у него так же, как у сестры милосердия, на месте рта шевелилась марля.

– Дай-ка мне руку, – сказал он и, не дожидаясь, когда Кешка поймёт, стал поднимать его левую руку. Кешка почувствовал тупую боль в плече. – Шевелится, – сказал врач и поднялся, – перелома нет, давайте на стул, будем выправлять вывих.

Сестра обмотала Кешке голову марлей, точно так же был обмотан Минька, он лежал на соседней койке, и стала помогать подняться. У Кешки немного кружилась голова, но он спустил ноги на пол и встал сам. Сестра подсунула под него табурет. Доктор сел, он стал щупать Кешкино плечо. Кешка морщился, но боль терпел. Вдруг доктор дёрнул, у Иннокентия потемнело в глазах, и он стал то ли падать, то ли взлетать и снова оглох.

– Ну вот и всё! – сказал доктор откуда-то издалека, но его глаза оказались совсем близко, вплотную к Кешкиным, и он глядел ими прямо Кешке в душу. Доктор отодвинулся. – Пошевели плечом, – велел он, Кешка боялся. – Не бойся, – сказал доктор.

Кешка пошевелил, боли не было, то есть она была, но уже где-то далеко, только как память.

– Эх, пока ты без сознанки валялся, кругом тута така сестричка была, любо-дорого смотреть, а вчера она с твоим полковником отбыла…

После исправления вывиха Кешка не захотел лежать и сидел. Минька болтал. Он лежал на животе, маленьким осколком от того взрыва около ворот Плацдарма ему разворотило половину задницы, и сидеть он не мог, не мог лежать на спине и иногда от боли терял сознание. Он умолкал на полуслове и опускал голову подбородком на кулаки, и Кешке становилось понятно, что Минька потерял сознание. Но это бывало ненадолго, на пару минут. Сначала Иннокентий не знал, что делать, а потом приспособил мокрое, холодное полотенце, которое прикладывал к Минькиному лицу. Про Доброконя Иннокентий узнал, что Доброконь остался цел и вчера отбыл вслед полку, как только полковника Розена в сопровождении сестры милосердия отправили в Гродно. Вместе с полковником отправили и его белого араба.

– И арабчика у мине отобрали… А мой-то, от сердца, с испугу и помер, прям как есть на дороге…

Кешка вздрогнул, он не заметил, что Оськин очухался после очередного обморока.

– …военную добычу отобрать у казака… это ж надо!..

Кешка хотел ответить, что арабчик полковнику после такого ранения был как родня и нужнее, чем Миньке, но ничего не сказал, потому что Минька замолчал и уставился в белую стену. А сестру милосердия, уехавшую с полковником Розеном, он вспомнил, он видел её, когда ненадолго приходил в себя. У неё были заботливые глаза и тёплые, мягкие, хрупкие пальцы.

С 12 февраля германцы бомбардировали Осовец беспрерывно.

От лазарета, находившегося на плацдарме до штаба крепости, расположенного в форте № 1, Кешка добирался перебежками от угла одних развалин до угла следующих. Германцы кидали бомбы без перерыва, и они взрывались в крепости и вокруг неё каждые две-три минуты. На плацдарме лежали груды битого кирпича, остатки старых крепостных построек и горело всё, что было из дерева. Под ногами валялись и путались телефонные и электрические провода, сорванные взрывами и осколками. Несколько раз Иннокентий чуть не падал.

В штабе его встретил писарь и проводил в канцелярию. Генерал-лейтенант Шульман сидел в свете керосиновой лампы и с несколькими офицерами рассматривал карту. Он поднял глаза на Четвертакова.

– Говорят, ты хороший стрелок? – спросил он. – А то, что хорошо ориентируешься на местности, это я знаю!

Кешка напрягся.

– Я имею в виду, что не заплутаешь! Не заплутал же в прошлый раз! Да ещё ночью?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, не заплутал.

– А в картах понимаешь?

Кешка смутился.

– Да нет! Не дама, король, туз, а вот, посмотри!.. – сказал генерал и позвал Иннокентия подойти ближе. – Глянь, видишь что-нибудь знакомое?

Иннокентий стал смотреть на карту: он увидел геометрическую фигуру с острыми углами – крепость Осовец; кривую линию – реку Бобёр; мост через реку рядом с опорным пунктом Гонёндз; шоссейную дорогу на Граево и сам городок Граево; разумеется – Райгород, и даже ему показалось, что он признал то место, где была стычка с германским конным разъездом.

– Покажи, где была стычка и где к вам прибился конь полковника Розена.

Кешке очень хотелось почесать в затылке, но он глянул на офицеров, среди которых на этот раз не было знакомых, и перетерпел.

– Вот тута. – Он уверенно показал пальцем в то место, где проходил осушительный канал, а рядом с ним шла дорога и упиралась в другую дорогу вдоль леса. – Тута они и наскочили.

– Кто они?

– Германцы. – Иннокентий оторвался от карты и посмотрел в глаза генералу.

– А знаешь, что было в сумках седла на полковничьей лошади?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство.

Генерал отклонился и достал сложенную карту.

– Вы наскочили на разъезд германской артиллерийской разведки, вот! – Он стал раскладывать поверх лежавшей на столе карты другую, судя по сказанному им – германскую. На ней Кешка тоже всё понял, только названия были написаны незнакомыми буквами.

– И сколько их было?

– Четверо конные и три пехота!

– И вы всех?..

– Не, тока конных, пехота скрылася в лесу, нам их было не выловить!

Генерал посмотрел на одного из офицеров:

– Ну как, поручик, берёте его в качестве проводника? Местные-то все ушли или высланы, а дойти надо вот сюда. – Генерал показал на карте железнодорожную станцию Подлясок. – Двенадцать вёрст в северном направлении.

– За две ночи доберёмся! – уверенно сказал поручик и посмотрел на Иннокентия.

– Доберёмся, – так же уверенно сказал Иннокентий, хотя ещё не понимал, о чём идёт речь, и посмотрел на незнакомого ему поручика. – Тока нам бы простыней, штуки три.

Первую ночь офицер картографического отдела генерал-квартирмейстера Северо-Западного фронта поручик Штин, вахмистр Четвертаков и два кубанских пластуна пытались передвигаться на лошадях. Идти приходилось большей частью по целине, и на вторую ночь поручик решил оставить лошадей в глубокой мочажине, окружённой кустами, и дальше двигаться пешком. Кешка и пластуны были согласны, потому что в глубоком снегу лошади выбивались из сил быстрее, чем люди. Две трети пути до железнодорожной станции Подлясок были пройдены. Ориентироваться было несложно: германец кидал бомбы огромных калибров почти без перерыва. Можно было ориентироваться и на свет и на звук: бабахнет спереди на севере, и через несколько секунд взорвётся сзади на юге. А смотреть в сторону Осовца было страшно. Не так страшно было в Осовце, хотя громыхало сильно, говорить было невозможно, только если внутри бетонных бункеров и казематов. И потряхивало изрядно. Солдаты, уставшие от прежних боёв, шутили, что, мол, «пусть кидает, мы хоть отоспимся, а с койки ниже пола не упадёшь». Над Осовцом стоял высоченный столб дыма и бетонной пыли, который достигал, казалось, самого неба.

Перед выходом Штин объяснил, что, как разглядели сверху наши аэропланы, перед Подляском германцы поставили четыре огромные мортиры, калибр которых был почти в локоть, а вес одного снаряда больше веса четырёх бочек с камнями. Иннокентий и пластуны удивлялись и морщили лбы. Этих мортир могли не выдержать стены крепости, поэтому их надо было засечь, нанести на карту, а карту доставить в штаб, иначе Осовцу – крышка.

За вторую ночь они дошли до южной опушки леса, оттуда переползли через шоссе в небольшую рощу, и все четверо увидели германские пушки. Это было уже под утро.

Назад из разведки Штин отправил со схемой пластунов, а сам с Иннокентием остался ждать.

Долбануло так, что Кешке показалось, что земля подпрыгнула и подбросила над собой весь полусаженной толщины снег.

Светало, Кешка видел, как германцы возятся вокруг мортир, они что-то подвозили, что-то толкали, а потом отбегали и закрывали уши. И ударило. Мортиры выстрелили. Снег упал на землю. Кешка обернулся на Штина, тот не двигался, как охотник на засидке, и молчал. Он смотрел в сторону германцев. Кешке не хотелось шевелиться. После холодной ночи он чувствовал, как у него теплеют ноги и руки. Так прошло несколько минут, и тут долбануло снова. От взрыва Кешка пригнул голову и вдруг почувствовал, что поручик тянет его за плечо. Он поднял голову, германские мортиры стояли на расстоянии двухсот саженей, но сейчас он их не увидел. Он увидел в воздухе огромное пятно вздыбленной пыли и гари и в нём застывшие на мгновение куски, и в утренних сумерках было непонятно, это куски человеческих тел или бесформенного железа, в середине которого был очерк двух разодранных орудий и прислуги. Кешка не услышал, а только по губам понял – Штин сказал: «Попали! Возвращаемся!» Штин показал не оглядываться, вскочил и по глубокому снегу через рощу, как мог, побежал в сторону шоссе. В густых кустах перед дорогой он остановился, чтобы перевести дух.

– Смотрите, вахмистр, – сказал он. – День только начинается. По нашей наводке наша артиллерия уничтожила две из четырёх мортир. Сейчас у них паника, и нам или тут сидеть до вечера, до темноты, или попытаться проскочить через дорогу и уйти по целине, а к вечеру мы доберёмся до коней. Германцы, конечно, начнут шевелиться и, чёрт его знает, могут нас по следам найти, тогда несдобровать. Как думаете, ждать или уходить?

Кешке очень не хотелось ждать, он проголодался, замёрз, и у него начинало ныть плечо.

– Итти надобно, ваше благородие! Пока не совсем рассвело, мы в белых простынях на дороге не шибко будем мелькать, а по целине германец не пойдёт, это известное дело, только палить могут…

Штин слушал.

– …а в кого палить, по белому? Так хоть сколько, а до коней… где ползком, где бегом… а? Добежим?..

* * *

15 февраля приказом командующего 12-й армии генерала от кавалерии Павла Адамовича Плеве Вяземский вступил в командование полком. Для получения приказа, новой диспозиции полка и представления командованию Вяземский прибыл из Ломжи в городок Остров с командиром № 1-го эскадрона Дроком.

Все дороги к городку и сам Остров были заполнены войсками, передвигавшимися в северо-западном направлении. С новым командиром полка и ротмистром попросился врач Курашвили, ему нужно было познакомиться с медицинской частью формировавшейся 12-й армии и кое-что добавить к своему хозяйству. Денщика Вяземский и Дрок решили взять одного – Клешню. Квартирьер дивизии определил прибывшим место жительства, это был небольшой двухэтажный особняк недалеко от центра города с маленьким садом. Хозяева, пожилые супруги, потеснились, офицеры заняли три комнаты на втором этаже, Клешне достался чулан по соседству с кухней. Вяземский выдал Клешне деньги и отправил купить походную посуду для офицерского собрания взамен розеновской, поскольку весь «обоз» полковника был оставлен с ним в Осовце. Клешня ушёл первым выполнять поручение, после в штаб уехали Вяземский и Дрок, в своей комнате остался Курашвили, он уже снёсся с начальниками медицинской части армии и дивизии и договорился о встрече через полтора часа. Сейчас был полдень.

Курашвили курил в тесной комнатке с низким потолком, нависавшим над его лысой головой, и смотрел на накрытый бордовой бархатной скатертью круглый стол. После утомительной дороги верхом хотелось лечь на кушетку и крепко выспаться, ещё у него был спирт, но перед встречей с начальством о спирте было нельзя думать, и Курашвили решил, что он что-то напишет, вроде письма, это у него уже вошло в привычку. Он попросил у хозяев чернильницу, приготовил бумагу, сел, но упёрся взглядом в маленькое окошко и не мог пошевелиться.

«Татьяна Ивановна, Татьяна Ивановна… ведь она же не знает, что я её знаю!» – эта мысль не выходила из головы доктора с того момента, когда он встретил её на путях белостокского железнодорожного узла. Он очень надеялся, что дядька выполнит обещание и отправит её в глубокий тыл, а вместо этого столкнулся с ней в осовецком лазарете. Он вошёл в операционную, на столе уже лежал усыплённый Розен. Татьяна Ивановна глянула на Курашвили и глазами улыбнулась ему, её лицо было прикрыто марлевой маской, она готовила инструменты. По тому, как она это делала, Курашвили понял, что она что-то умеет, наверное, окончила курсы сестёр милосердия и, может быть, уже ассистировала при операциях. Эта догадка подтвердилась, когда она безошибочно подавала инструменты, зажимала кровеносные сосуды, осушала оперируемое место тампонами…

«Черт, ведь она же не знает, что я её знаю…»

Курашвили просидел за столом час, за перо так и не взялся и вздрогнул, когда услышал в нижних комнатах бой часов. Он поднялся. Надо было идти. Он только выложил на стол так и не раскрытый ни разу томик Чехова. Это не было желанием или нежеланием, Алексей Гивиевич мистически опасался его раскрывать.

Клешня выполнил задачу командира и приобрёл полтора десятка простых оловянных тарелок и кружек, долго торговался и сэкономил, однако не удержался и одно приказание нарушил, для Вяземского на сэкономленное он купил романовский хрустальный стакан. Однако решил продемонстрировать его не сразу, а когда они уже будут от этого городка и какой бы то ни было цивилизации далеко.

* * *

18 февраля обстрел крепости Осовец уменьшился. Ещё стреляли, но после подрыва двух 42-см мортир остальные, меньшего калибра, такой опасности не представляли. Центральный форт уцелел, четырёхметровой толщины железобетонные стены выдержали.

Кешка отоспался и отъелся.

19 февраля рано утром он был отпущен с пакетом и выехал по тыловой дороге в сторону Белостока. Он гнал Красотку во весь опор и не оглядывался, в голове стучала мысль: «А то превращуся в соляной столб, хоть бы и не баба!» А когда проскакал несколько вёрст, соскочил и пошёл рядом с Красоткой. Она пострадала: от грохота немного оглохла и за эти несколько дней застоялась. Ещё у неё была ссадина на левом боку от того падения. В тесном деннике крепостной конюшни от бетонной пыли ссадина, как раз под подпругой, нагноилась. Ещё от плохой, застойной крепостной воды раздулся живот, и Красотка икала и тянулась к лужам. Кешка ослабил подпругу, достал пропитанную вонючей мазью тряпку, вручённую ему перед отъездом крепостным ветеринаром, и, как мог, пристроил под подпругой на ссадину.

Кешка был свободен.

Он шёл по дороге и вместе со своей лошадью вволю дышал чистым воздухом. Кругом была красота: пусто, вольно и почти тихо. От Осовца ещё дышал гром, но разве можно было сравнить? Когда несколько тяжёлых снарядов упали на Центральный форт, Кешка вспомнил, как на Байкале было земляное трясение. Но там, по памяти, были ягодки. А Осовец, казалось, подпрыгивал на сажень и с грохотом опускался на землю. С коек не падали, потому что приспособились – просто привязывались ремнями. А то, что грохотало, так тоже приспособились – затыкали, чем было, уши, и вся недолга. Доставалось в основном пехоте между фортами и на опорных пунктах, там окопы перемешало так, что они сровнялись с землей. Однако Кешка этого не видел, только слышал от раненых. Миньку Оськина он не застал, того, пока он с поручиком разведывал германские пушки, вместе с другими тяжелоранеными увезли в Гродно. Отвезла та же сестра милосердия, «сестричка-барышня», как её прозвали раненые, и вернулась. Писарь, вручая Кешке пакет с пятью сургучными печатями, сказал, мол, не потеряй, мол, там тебе «суприз!».

Сейчас Кешка оглянулся. Над крепостью стоял серый столб пыли и дыма. Столб тянулся высокий, до облаков, а на самом верху его сносило вбок на восток тонким плоским шлейфом до самого горизонта.

Красотка переступила к обочине и стала хватать прошлогоднюю сухую траву, Кешка хотел взять её в повод, а потом махнул рукой и вдруг услышал и не поверил своим ушам – птичий щебет.

«Эка! – подумал он. – Это ж скока я…»

Ему надо было дойти до того места, как ему объяснили, где дорога на юг идёт вдоль русла Бобра до развилки, и на развилке повернуть вправо на Ломжу, и до этой развилки было около 40 вёрст.

Добрался в сумерках. После развилки по правой стороне от дороги тянулась деревня, но в ней не горело ни одно окно, ни один огонёк. Это Кешку не удивило, было уже привычно, что местные жители убегают от войны, она, война, не всем «мать родна». В августе в Пруссии, когда вошли, разно бывало, одну деревню германская артиллерия спалит, другую русская. В первый раз город взяли, так и магазины не закрылись, а во второй – и дома уже стоят побитые, и местных днем с огнём не сыскать, и в магазинах ни стёкол, ни товару, а самому и помыться и подшиться не грех, и коней покормить надо.

Кешка шёл по улице, держал карабин на взводе и присматривался, где можно было бы переночевать, авось где и мелькнёт огонек. Но не мелькнул, и он пошёл к заборам ближе, а заборы были невысокие. За заборами росли яблони, а может, груши, кто их знает, между яблонями или грушами, а может, и сливами, было ровно и красиво даже под снегом; хозяйство угадывалось за домами, а не перед, как ему было бы привычно. Единственное, что искал Кешка, был стог сена, и не находил его. Он прошёл несколько домов и у одного увидел, что калитка не заперта. Он вошёл. На подворье лежал полупрозрачный, уплотнённый оттепелью снег. Следы на снегу были старые, округлые, оплывшие.

«Понятно, – подумал Кешка. – Значится, нету здеся никого уже неделю как, а то и поболе! Значится, как только по крепости начали кидать!» Он прошёл за дом, Красотка за ним, Кешка закинул карабин на плечо. За домом на большом подворье все постройки стояли каменные, в одной ворота раскрыты, Кешка заглянул и обнаружил сеновал.

Дальше всё было просто: от заднего штакетника он наломал дровишек, разжёг костерок, приспособил какой-то ящик под зад, разогрел тушёнку, глотнул спиртцу, спасибо братцам, крепостным санитарам, покурил, а сначала пристроил Красотку. Он дымил, Красотка хрустела сеном, целая охапка была у неё под ногами, и всё бы хорошо, только ещё далеко подрагивала канонада.

Когда всё закончилось: еда, табак и дневной запал, – Кешка устало поднялся, проверил, крепко ли привязана Красотка, откинул сено, сделал душистую яму и завалился. А как завалился, так захотелось покурить, но тут надо было решиться или спать, или идти из сеновала, и, думая об этом, Кешка не заметил, как заснул, и ему привиделся Байкал. Большая зеркальная вода, а вдалеке изломанные германские пушки или высокие скалы, огромные, похожие на пушки, и вот его жена Марья Ипатиевна идёт павою с платочком в руке. Одетая, как сестрица милосердия с накидкой на голове и в белом переднике с красным крестом на грудях, а за ней охотник с того берега Мишка Лопыга, по прозвищу Гуран, только у того через плечо перекинут кавалерийский карабин. Большой дощатый плот плывёт по воде Байкала, а Байкал глубо-о-окий, и Кешке стало вдруг тревожно, потому что народу на плоту много – вся его свадьба, а плот уже одним, дальним углом черпает воду, и вода плещется поверх настила, будто кто тащит плот ко дну или зацепился он за что. Кешка услышал явственно, что плот трещит, и проснулся.

Рядом с его ухом жевала сено Красотка.

«Фу, напужала, – махнул на неё рукой Кешка. – Чертова Чесотка!»

Письма и документы

Дорогая, многоуважаемая Татьяна Ивановна!

Вот такие они дороги войны – не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Наша встреча была столь неожиданной, что я долго не мог прийти в себя.

А счет у нас, если на манер английской игры «football», все же в пользу немцев, или как говорят наши драгуны – «германцев»: 3:2. 8-го февраля германцы окружили и практически полностью уничтожили и взяли в плен двадцатый корпус генерала Булгакова. До меня донесли сведения, что спаслись два или три полка. Они вырвались из окружения, и ушли в крепость Гродно.

А наш полк успешно избежал бомбардировки крепости Осовец, мы вышли оттуда за день или два. Сама крепость, вроде, уцелела.

Но уже 18-го февраля германцы начали наступление на Праснышь, это примерно в ста вёрстах от Варшавы на север и примерно на таком же расстоянии на запад от Ломжы. Наш полк в этом сражении не участвовал, нас отправили из Ломжы на север, на крайний правый фланг нашей Двенадцатой армии на разведку и вместе с Третьим Кавказским корпусом удержание этого фланга. Под Праснышем досталось 1-й армии старика генерала Литвинова. Он ждал удара юго-восточнее, на левом фланге, а германец ударил в центре, прямо по Первому Туркестанскому корпусу, хотел в Прасныше закрепиться, чтобы дальше развивать наступление на запад на Гродно. Не получилось.

Сейчас нами командует генерал Плеве Павел Адамович. Таких бы побольше. Он не ждет, а сам бьёт! Вот это правильно. Он отправил в помощь 1-му корпусу армии Литвинова свой 2-й и они «дали немцу». Так говорят наши драгуны. 22-го или 23-го февраля всё закончилось. Прасныш снова наш. Я был в нём до войны, когда ездил в Германию на воды. Уютный польский городишко. Что-то от него сейчас осталось? Любопытны польские паненки! Но Вы об этом никогда не узнаете, и у меня пусть это останется только в памяти. Вообще, война, как железная метла, всё сметая на своём пути, оставляет руины и мёртвых. Это ужасно. И некоторые судьбы. Есть у нас один вахмистр. Жутко сказать, откуда его забросила судьба, аж с самого Байкала. Под Осовцом он совершил какой-то геройский подвиг, чуть ли не взорвал две самые большие германские мортиры, они называются «Толстушка Берта». Пушка сеет смерть, а её называют смешным и одновременно ласковым женским именем. Странные они люди – эти человеки. Об этом подвиге в полк из крепости Осовец прислали короткую телеграмму. А пакет от коменданта крепости этот вахмистр то ли потерял, то ли ещё чего, да только не довез. Так никто и не понял. И остался вахмистр без награды.

Мы стоим в Ломже уже две недели. Наши эскадроны несут разведывательную службу на север и на запад. Бывают стычки, есть раненые и убитые, но немного, так что работы у меня мало, и слава Богу. Жалко их, и драгун и пехоту. Оторвали крестьянина от его сельского дела и перемалывают в грязь. Но это ладно, всё же есть за что биться, не Россия объявила войну Германии, а наоборот. Однако не все это понимают и говорят, что уже появились недовольные. Спортивный дух войны у солдата основательно выветрился. Жалко убитых, но они этого даже не узнали, а сколько покалеченных – без рук и без ног? Как там мой крестник полковник Розен? Выжил ли? У него вполне могла развиться газовая гангрена.

Тешу себя надеждой, что Ваш дядюшка исполнил обещанное Вашей матушке, и Вы служите в тыловых госпиталях, а не полковой сестрой милосердия, хотя, если бы вы оказались в нашем полку…

Сегодня уже 28 февраля. Не високосный год. И кажется, что чем короче месяцы, тем скорее кончится война. Бред какой-то, разве война зависит от длины месяца? Тогда пусть были бы по одному дню – двенадцать дней, а не месяцев, и год войны прошел. Однако это я уже выпил семь рюмок разведенного.

Пора спать и Вам спокойной ночи. Завтра проснусь и всё лишнее вычеркну. Не переписывать же!

Как сказано в Библии: не погибнем, но изменимся!

Всегда Ваш, Алексей Курашвили «Гирьевич», как говорят наши драгуны.

28 февраля 1915 года от Рождества Христова.

Март

1 марта 15 г. Воскресенье

Пришли со службы. Отстояла тяжело. Буду отдыхать. Тетушка спросила, что буду есть – заказать кухарке. Ничего не хочется. Жоржик просится на улицу. Дальше двора просила не ходить, но куда там.

2 марта, понедельник

Утром проводила Жоржика в корпус. Всё же жаль его, лучше бы учился в гимназии, всё был бы при мне, а так отпускают только в воскресенье, а других детей, если кто плохо себя ведёт, и вовсе не отпускают, а ко мне проявляют благосклонность, я ведь в положении.

4 марта, четверг

Утром писать не было сил. Сильно толкается малыш. Или малышка. Лучше бы малышка! Малыш уже есть, хотя и вырос, 12 лет, а ростом уже ко мне подбирается. Скорее всего, высоким не будет – не в отца, скорее в меня, но крепкий. Но не написать не могу. Жоржик прибежал домой совершенно неожиданно, их отпустили до вечера из корпуса в честь победы под Осовцом, мол, наши не сдали крепость. Принёс переписанную из какой-то газеты статью, прямо в школьной тетради, чуть ли не по Закону Божию (ох и влетит ему), и принялся мне читать. Было интересно и слушать его, и смотреть на него. Статью написал какой-то военный журналист, судя по фамилии, поляк, очевидец осады этой крепости. Написал, что смотреть на эту осаду и обстрел со стороны было страшно. А как, интересно, ему удалось смотреть со стороны? Это с какой? Но Жоржик об этом, конечно, не задумывается, и читал громко, как стихи, когда был маленьким со стула, с табуретки. Мол, Осовец – это русский Верден! Что такое Верден, он, конечно, знает. Они в корпусе следят по газетам, их проносят тайно, так он мне всё и рассказывает. Я его слушала, а сама вспоминала, как в детстве с родителями мы проехали всю провинцию Шампань, а Верден был где-то на севере. Мы, когда возвращались в Германию, помню, проезжали какое-то место с похожим названием. Верден. Осовец. А где-то сейчас Аркадий? Не там ли? Не в Осовце ли? Тетушка хорошо помнит эти места. Говорит, что они с дядюшкой там служили: Гродно, Ковно, тогда Осовец только начинали строить.

Надо покормить Жоржика и отправить его с дворником, а то уже почти темно. Это ж сколько будет упрёков и неудовольствия! Страшно подумать. Но отпускать его одного уже боюсь, что-то происходит в городе. Спаси, Господи!

8 марта, воскресенье

Только что вернулись с тётушкой с прогулки. Погоды стоят чудесные. На Венце только дует, так там всегда так! Март дружный, уже в парке поют птицы. И шевеление воздуха тёплое.

Надо писать с «Ё», всё же здесь её, эту букву, придумали. Надо бы памятник ей поставить или ему. Тому, кто придумал. А то ведь привыкнут и забудут, лет через сто! Карамзин, что ли?

Да только вот дело не в ней. Не в букве.

Гуляли с тётушкой после обеда. Мне тяжело, но надо. Солнышко уже припекает, уже, где нет тени, снег подточен и стал серый. Всё было спокойно, прогуливавшихся немного, меня уже знают и здороваются. Милые они люди – симбирцы. Радушные. Скромные.

Потом на Венец пришла конная полиция и целая демонстрация! С флагами и какими-то лозунгами на кумачовых полотнищах. Мы отошли в сторону. Демонстрация праздновала, а может, не праздновала день 8 марта. Я сначала не поняла, что это за праздник? Спросили урядника, он тоже не знает, сказал, какой-то «силидарности». Наверное, «солидарности». Кого? С кем? Мы стали прислушиваться. Какой-то мужчина встал ногами прямо на лавочку и стал что-то говорить о «солидарности между трудящимися женщинами всего мира». Мы так ничего не поняли. Стала болеть спина, и мы ушли.

Что это такое? В Питере такого не было. 9 января было, а 8 марта не было. 8 марта в календаре, конечно, есть, а праздника не было. И что за праздники во время войны?

10 марта, вторник

Удивительно, но загулял дворник. Такой тихий мужичок, никогда слова не скажет, всё только: «Как есть, барыня!», «Будет исполнено, барыня!», «Не извольте беспокоиться, барыня!». А тут…

Даже не знаю, как такое доверить бумаге, это же навсегда…

Напился! С утра! И весь день ходил по двору с метлой и бормотал невнятное. Кухарка было хотела его усовестить, но он ей такое сказал, что до сих пор сидит у печки и плачет, а мы с тётушкой не можем добиться, что же он ей сказал, она только утирает слёзы и отмахивается, срамно, говорит. Однако мы своего добились. «Дворник, – говорит, – ждёт революции… тогда всем барам будет конец и по всем усадьбам пустят красного петуха…» Дальше она что-то говорила про какого-то «тутошнего», который «главный революционер и что он в России всем и заправляет…». Это нам было совсем непонятно. Что тётушка, что кухарка Софья, местные, здесь родились и всю жизнь прожили. Потом, правда, тётушка вспомнила, что, когда дядюшка служил в Варшаве, сына местного попечителя училищ казнили за попытку или покушение на царя, но остальные его дети вполне порядочные. Мне другое непонятно, газету, любую, что петроградскую, что московскую, что местную, нельзя взять в руки, столько там злобы и желчи по поводу наших военных, а в чём они виноваты, не они же объявили войну, они только на ней воюют, получают увечья, ранения. Спаси, Господи, и пронеси! Кстати, сколько вижу тут господ в военных мундирах, а почему они тут, а не там? Говорят, открыли ещё один госпиталь, тех, что есть, уже не хватает, уже кладбища не хватает, так вроде собираются отвести землю под новое, специально для военных. И переполненные рестораны. Жоржик как-то спросил меня ни с того ни с сего, мол, а мы пойдём в ресторан? Тётушка еле успела прикрыться платком, благо в руках был, чтобы не рассмеяться. И я обомлела. Потом выяснилось, что в корпусе учатся несколько мальчиков из купеческих семей и для них ресторан не есть слово незнакомое. Я хитренько потом у Жоржика выспросила, а знает ли он, что это такое. Он долго думал и сказал, что знает: «Это где цыгане кушают, играют и танцуют». Тогда я его спросила, а, мол, ты что там будешь делать? Жоржик так и не ответил. Вот что значит: слышал звон, да не знаю, где он, и когда в приличное общество попадают из других сословий.

А рестораны полны, и цыгане в них, говорят, озолотились, так много появилось откупщиков, которые зарабатывают на военных поставках.

Кому война, а кому мать родна.

17 марта, вторник

Не писала неделю, недомогала, ходила сонная, и голова кружилась, потому писать было нечего. В воскресенье тётушка ходила на рынок с кухаркой. Скоро Пасха, осталось пять дней. В этом году она ранняя. Мне, как беременной, можно есть и скоромное, но совсем не хочется, а вот подумала, чем будем разговляться, и так всего захотелось! Скоро кончится Пост. Я много всего передумала, много молилась. К тётушке приходит отец Бенедикт, непривычное имя для православного батюшки. Старенький, седенький, умильный. И пахнет от него сладким. Очень хочется назвать его Зосимой, как в «Братьях Карамазовых», я его себе таким и представляла. Молится, слов не слышно, а душевность от него исходит… духовность. Так хочется спросить, кто у меня будет, но боязно. Детки – дело земное всё-таки! И обидеть боюсь, знаю, что скажет, мол, кого Бог пошлёт, того и роди и люби. Ещё ходит доктор и акушерка. Это другие люди, земные. Доктор говорит, что будет девочка, а акушерка шепчет – мальчик. А сама я чувствую, что… нет, не доверю этого бумаге. Только чувствую, что хватит солдат.

18 марта, среда

Вчера ко мне пришла кухарка. У неё сын моряк на Балтийском флоте, матрос. Кухарка рыдает, мол, давно от сына не было весточки. Тётушка этого мальчика хорошо знает, кухарка Софья много лет служит в доме, и они вдвоём, когда дядюшка почил, провожали его в армию. Так она ко мне с просьбой, мол, вы люди военные и всё знаете, как бы мне, это она просит, разузнать, что там с моим сыночком. А тётушка, я это слышала, а потом догадалась, в это время под дверью стояла и слушала. Иногда они мне кажутся как сёстры, если Софью приодеть. И возраста почти одного, и в одном доме живут уже не один десяток лет. Милая она. И вкусная, готовит – пальчики оближешь. И у меня мелькнула мысль, но не знаю, как приступить. Его зовут Андрей Пантелеймонович Сойкин. Тут странное дело, надо бы Аркадию написать, всё забывала, про нашего соседа с Садовой Илью Ивановича Стрельцова. Вот сейчас запишу и тогда не забуду. Перед самым отъездом сюда я встретила Илью Ивановича, и было странно, что он одет в морскую форму. Было мало времени и некогда долго разговаривать, только он обмолвился, что по делам службы переводится в Ревель и будет там служить по морскому ведомству. Как это так получается, я не понимаю, да и моё ли это дело? Может быть, Аркадий сможет его разыскать, и поможем Софьюшке разыскать сына. Дело-то благое, а какие ещё дела делать в пост Великий, только благие. Сегодня уже не буду, а завтра или на днях Аркадию напишу, да и от него уже долго писем нет, однако и в списках тоже нет. Дай-то Бог!

19 марта, Чистый четверг

Вчера дворник ходил виноватый, а предыдущие дни как напился, так старался не показываться на глаза. Знает ведь, напиваться в Великий Пост грех. Однако – бобыль, в руках никто не держит, вот он, видимо, и дал себе слабину. А тут с полночи принялся под Чистый четверг для тётушки баню топить. Она встала до света и меня подняла. Я пошла, так они с Софьей такого пару напустили, что я чуть не задохнулась. В парную звали, но не пошла, а просто умылась с серебра. А уборку все вместе производили, и вот счастье, говорят же, что, если убираться в Чистый четверг, можно найти то, что казалось давно утерянным. Мне было ужасно жалко потерять мамин гребень сандаловый. Ей бабушка подарила, и сколько ему уже лет, а всё ещё запах не выветрился, терпкий такой, пряный, если им расчесать влажные волосы, они до вечера сандалом пахнут, духов не надо. Я стала перебирать вещи, а дворник отодвинул шкап, и горничная выметала оттуда пыль и вымела гребень. Как же я обрадовалась! Это хорошая примета, не понимаю только, как он туда попал. Я только пришла из бани, скинула с волос полотенце, и вот он – гребень. Обмыла его, хотя комнатная пыль – что в ней? Вот волосы у меня сейчас и пахнут. Буду беречь его как зеницу ока. А вдруг родится девочка, тогда от меня ей перейдёт. Это и есть счастье! Вещь до времени пропала, а потом нашлась, значит, не потерялась! Вот какая я умная!

Софья сейчас соль жарит и радуется, что не трещит и не шипит, соль. Значит, нет сглазу, и дай Бог!

20 марта. Страстная пятница

Всегда боялась этого дня, с детства. Это же сколько Спаситель всего перенёс за грехи наши. Тётушка ходит во всём чёрном. Ничего не ем, как можно? И голода совсем не испытываю. Завтра должны Жоржика отпустить.

21 марта. Великая суббота

Слава Богу, Жоржика отпустили. Похудел. В корпусе Пост держат строго. Это ничего, надо привыкать, он уже большой. Пристал ко мне, когда поедем в Иерусалим, ему хочется посмотреть, как нисходит Благодатный огонь, меня спрашивал, любопытный. А как нисходит? Так и нисходит, потому что Благодатный.

И смертию смерть попрал! Сохрани нам всем жизнь, Господи!

Пора собираться ко Всенощной!

22 марта. Пасха

Отстояла Всенощную до 3-х ночи, как будто бы парила! Так легко было на душе! Такое счастье испытала, и Жоржик был рядом. Это – счастье. Нет только Аркадия.

Разговелись.

Софья наготовила. Я всегда удивлялась, как кухарки и повара, которые начинают готовить, когда Пост ещё не кончился, как им удаётся всё приготовить и ничего скоромного не попробовать. Это какое ангельское терпение надо иметь. А Жоржик вокруг стола извёлся, но тётушка строго присматривала, чтобы не хватал кусков, как она говорит – «не кусошничал». А уж когда сели… Пересказать мочи нет, так всё показалось вкусным. Расстаралась Софьюшка: и гусь печёный, и борщ с чесночными пампушками, и пол свиной головы в винном соусе, и… Хоть снова садись за стол, а Жоржик набрал пирожков с яйцом и рубленым мясом и пошёл угощать, кого – даже не знаю. И пусть его, мальчик растёт добрый. И всё к моему животу присматривается и молчит. Характер! Мужчина! Странно, но весь Великий Пост спала без снов. Или не запомнила ни одного. А во время Всенощной моё дитя внутри меня, будто тоже молилось, вело себя так спокойно. Не знаю, какими надо быть людьми, чтобы не веровать в Бога. Они – безбожники! Одно слово!

23—25-е

Визиты! Тётушку знает весь Симбирск, и тётушка знает весь Симбирск. Это не Питер! Сколько же у нас перебывало народу, и к нам и мы. К нам в понедельник только полицейские не зашли. И то у ворот околоточный стоял, так Софья и тётушка и поднесли ему, и с собой дали! Славные люди. И начальник корпуса, и все преподаватели из гимназии, и из городского управления, и земские, и предводитель и даже губернский жандармский начальник. Как там его прелестная жена? Тоже беременная, только ей ещё июля ждать. Славно! Я во вторник много визитов не сделала, а тётушка, та затемно пришла и, по-моему, даже выпила! Ну и хорошо! И я бы выпила!

26–28 марта

Моё дитя взбунтовалось. И ножками и ручками. Дотерпело бы до срока, до конца мая. И я взбунтовалась, то радостно до небес, то на мир смотреть не хочется, поэтому не писала, старалась спать. И сильно болела спина. Сейчас пишу и тоже сплю. Надо подсказать Жоржику, что пора думать о переходных экзаменах, а то в воскресенье было домой не зазвать. Весна!

29 марта, воскресенье

Сегодня было такое, что не записать не могу, хотя и прихварываю.

Сегодня мы гуляли с Жоржиком. Тётушка тоже прихварывает – мигрень, погода нахмурилась и набухла тучами, как бы не со снегом. Но мы с Жоржиком всё же пошли. Софьюшка собиралась, но я попросила её остаться с тётушкой, чтобы не одна. На Венце, как говорят, ещё до войны положили асфальтовую дорожку, прямо вдоль обрыва, и поставили красивую чугунную решётку вместо старой ограды. Снег на чёрном асфальте растаял и тает каждый раз, когда выпадет, поэтому гулять не скользко. От нашей Большой Саратовской это недалеко, только немного вверх до пересечения с Дворцовой, и сейчас не скользко. Над левым берегом Волги стоял туман, но берег видно. Волга ещё во льду, но лёд уже серый и как будто бы дышит. Но это так кажется, потому что с Венца этого, конечно, не видно, слишком высоко и далеко. Мы с Жоржиком шли по дорожке. Прогуливавшихся было мало. Жоржик всё бегал туда-сюда, а я шла прямо, искала, где можно присесть отдохнуть. Тут Жоржик подбегает ко мне и показывает рукою вперёд. Я посмотрела. Мы уже подходили к самому высокому месту Венца, и будто памятник на белом, как снег, жеребце сидит всадник и смотрит через Волгу. Издалека было не видно, кто это такой. Мы пошли к нему, Жоржик ухватился за мою руку. Подошли ближе, на белом арабском жеребце сидел полковник. Только когда мы подошли совсем близко, жеребец стал переступать, тогда полковник поворотил его, и я увидела, что левый рукав у него пустой и заправлен в карман шинели. Я его не знаю, и об этом полковнике никогда не было речи. На жеребце он был высоко, и я не разобрала, какого он полка. Надо расспросить тётушку про этого полковника. Явно он с войны и после ранения. Удивительная фигура, символическая, действительно как памятник. Такие памятники я видела за границей и в Питере памятник Императору Николаю Первому. Однако те из бронзы. А этот – живой. Никогда не забуду этой картины.

30 марта, понедельник

Сегодня радость – пришло письмо от Аркадия!!! Жаль, что Жоржика нет дома. Тем более в его день рождения! Уже больше не буду звать его Жоржиком, он Жорж, Георгий. Георгий Вяземский. Про письмо писать ничего не стану, только то, что цензура вычеркнула, а прочитать можно. Это счастье – знать, что любимый человек, отец моих детей, жив, хотя оно подписано 8 февраля. Видимо, сильно загружена почта. Прочитали несколько раз, и я и тётушка. Она за своего племянника радуется не меньше, чем я. Как же это горько, когда нету своих деток. Однако это не моя история – есть и, Бог даст, ещё будут. Вот так действует война и разлука. Буду рожать, сколько будет. Сейчас буду писать Аркадию. В этом месяце это будет уже четвёртое письмо.

Апрель

В маленькой комнате адъютант Щербаков писал представления к наградам и передавал их на подпись Вяземскому. Рядом с Щербаковым сидел и попыхивал папиросой ротмистр Дрок. Командиры эскадронов, почти все, уже оставили свои рапортички и из-за малости помещения вышли в ожидании обеда. Дрок постучал пальцем по лежавшей поверх других бумаге, покряхтел, взял её и стал прохаживаться по комнате, в которой еле-еле разместился штаб полка.

– С Розеном, Аркадий Иванович, неувязка получается…

Вяземский отвлёкся и откинулся на спинку крепкого самодельного стула, позаимствованного у хозяина хутора:

– Ваша правда, Евгений Ильич, до этого нелепого случая граф, насколько мне известно, нигде не дал промашку или слабину, а тут… Прямо как черт попутал уважаемого Константина Фёдоровича… я ведь просил его тогда не расстреливать этого германца…

– Германец-то, можно сказать, спас нас под Могилевицами, и чёрт бы с ним, отправили бы в тыл… Что на Розена нашло? – сказал Дрок, положил бумагу, и в комнату вошёл ротмистр фон Мекк.

– Присаживайтесь, Василий Карлович, – пригласил его Вяземский.

Мекк сел.

– Вот мы тут рассуждаем, надо ли настаивать перед дивизией о награждении Константина Фёдоровича?

Мекк ответил эмоционально:

– Настаивать, Аркадий Иванович! Именно настаивать! А то что получается, наградами боевых офицеров распоряжаются двор и штабы, а нам что, и слово нельзя высказать? Ну и что, что Розен приказал расстрелять этого немца? Конечно, он был, мягко скажем, не прав, но он-то судил чисто по-рыцарски… Тот штабной писарь, что, вы думаете, он нас спасал? Он шкуру свою спасал! У меня нет сомнений. Я с Константином Фёдоровичем уже сколько лет… войну вместе начинали… И мы должны отдаться на волю штабных?.. И надобно так написать и настаивать, чтобы и в дивизии, и выше никто не мог усомниться… Перестраховщики, мать их… Прошу прощения, господа!

– Я согласен! – твёрдо сказал Вяземский, и Дрок кивнул. – Тогда посмотрите, чтобы я что-нибудь не упустил, я к полку всё-таки позже присоединился… Я сам напишу представление, не надо писарям совать нос в офицерские дела. Теперь вахмистры.

– Четвертаков – серебряную с бантом! – сказал Дрок.

– Согласен! – произнёс фон Мекк.

– Непонятная история, господа, как из одного пакета ориентировка не потерялась, а наградная бумага от Шульмана, если верить его же телеграмме, потерялась. Пакет передал Введенский уже вскрытым?

Ротмистры посмотрели на адъютанта Щербакова, тот кивнул:

– Точно так! Времени разбираться, господа, не было, и по самим обстоятельствам ничто не обещало каких бы то ни было неожиданностей: приняли телефонограмму из крепости, пакет с ориентировкой! Мне кажется, тут надо бы поинтересоваться у Введенского…

– Да-а! – протянул Дрок. – Та ещё фигура. Константин Фёдорович хотел от него избавиться…

– А что Четвертаков? – спросил Вяземский.

Офицеры переглянулись. Фон Мекк постукивал пальцами по коленке.

– Ладно, господа. – Вяземский понял, что на этот вопрос ответа нет, что с Четвертаковым никто не разговаривал. – А с Введенским, я думаю, мы исправим положение. Даже в учебной команде за него всю работу, насколько мне известно, ведёт Жамин. Кстати, что будем решать с Жаминым? – Вяземский оглядел офицеров.

– А что тут решать? Новобранцев он муштрует отменно, тем более – гниловатый народец, а то, что мордобойничает, так им же потом будет легче в бою… – высказался фон Мекк.

– Тяжело в ученье… – задумчиво дополнил Дрок. – А знаете, как они поют?

Вяземский, фон Мекк и адъютант Щербаков с любопытством посмотрели на ротмистра.

– «А ученье, знать – мученье, между прочим, чижало»! Грамотеи! Надо дать ему взбучку, Жамину, а так… вахмистр он исправный! Служака! Я вот что думаю, господа…

Вяземский и фон Мекк слушали.

– Думаю, надо довести до конца то, что начали при Розене, отдельный разведывательный взвод… и набирать из нижних чинов, кто по своим умениям более всего подходит, чтобы пополнять убыль.

– Поручить?..

– Четвертакову!

– Первый эскадрон Рейнгардта, и уже под вашу команду, Евгений Ильич!

Довольный Дрок кивнул:

– Хорошо, так и сделаем, а сейчас обедать! Господа офицеры заждались! Да, запамятовал, рапортички по убитым?..

– У меня, – ответил Щербаков. – Сейчас сделаю последнюю сверку, передам отцу Иллариону, чтобы писал похоронные, и можно отправлять в штаб дивизии, только надо определиться с кем.

– Вот Введенского, – подвёл итог Вяземский, – и отправим, может, зацепится!

Палатка офицерского собрания была разбита на опушке небольшой рощи, примыкавшей вплотную к хутору. Офицеры ели стоя, денщики таскали еду от эскадронного котла, этот порядок ввёл Вяземский, чтобы есть с драгунами из одного котла. Среди офицеров были недовольные, но они понимали, что на войне это справедливо, и молчали. В постоянных боях первой половины апреля, догоняя непрерывно перемещающийся полк, отставали обозы, довольствоваться приходилось местными возможностями, однако полковой денежный ящик не был пуст. Клешня сновал с бачками и раскладывал пищу по купленным новым тарелкам, разливал по кружкам чай. За хрустальный стакан Вяземский устроил ему приличный нагоняй и велел пить из него самому. Для Клешни это было обидно, и он думал, кому бы отдать, а потом придумал, что пройдёт время, и Вяземский смягчится.

Когда денщики удалились, Вяземский объявил, что в дивизию с документами поедет Введенский. Тот вздрогнул, и неожиданно спросил отец Илларион:

– Господин подполковник, а мне позволено будет съездить по моим делам в дивизию?

Взоры офицеров обратились к нему.

– Мне надо попросить кое-что, чтобы привезли из тыла.

– И охрана у вас будет вполне приличная, – вдруг съязвил поручик Рейнгардт. Это была явная дерзость, направленная против Введенского. Введенский побледнел и поставил кружку на стол.

Вяземский бросил строгий взгляд на Рейнгардта и во избежание конфликта произнёс:

– Можно! Охрана у вас будет вполне приличная. С вами пойдут два вестовых: Доброконь и… – Он обратился к фон Мекку: – Придумайте кого-нибудь…

Фон Мекк кивнул.

– А как поедете, батюшка? Добираться как будете? – Вопрос прозвучал от офицеров и был явно с подковыркою. Батюшка сделал вид, что не заметил подковырки, пожал плечами и, ни на кого не глядя, ответил:

– Обычно! В седле!

– Может быть, возьмёте вот это? – Дрок вынул из кобуры револьвер, но отец Илларион глянул на него так, что ротмистр только пожал плечами и убрал револьвер в кобуру.

После обеда ситуация с батюшкой разрешилась споро: ему на выбор подвели трёх лошадей, он взял самую горячую и легко вскочил в седло. По тому, как он держал плётку, поводья и каких дал шенкелей, свидетелям стало понятно, что батюшка опытный наездник.

Отношения между поручиком Рейнгардтом и корнетом Введенским давно и открыто переходили в конфликт. Вяземскому, только-только принявшему полк, конфликт был не нужен. Рейнгардт был офицером отменной храбрости и дерзости и никому не спускал. Офицерское собрание, несомненно, утвердило бы поединок, если бы с чьей бы то ни было стороны прозвучало оскорбление. Но потом бы начались разбирательства в бригаде, в дивизии, в корпусе и в армии. Вяземский уже давно понял, что победа на этой войне если и будет, то далеко вперёди, и где смерть подкарауливает каждого, было неизвестно. А Рейнгардт точно подстрелил бы Введенского. Если бы захотел.

* * *

Оседлали на рассвете. Жеребец по имени Биток гарцевал под отцом Илларионом. Введенский был хмурым, будто не выспался. От Евдокима Доброконя в полк с быстротой молнии разнеслась весть, что отец Илларион ни дать ни взять заправский кавалерист, и, кто мог, собрались на дороге проводить батюшку.

Полк стоял в шести хуторах. Хутора располагались друг от друга близко, главным был хутор со штабом полка и № 1-м эскадроном. Офицеры, сами заинтригованные такой батюшкиной сноровкой, не препятствовали нижним чинам собраться на проводы. На Введенского тоже обратили внимание, он это чувствовал и был недоволен и жалел, что батюшка напросился с ним. Без батюшки он бы просто уехал.

Отец Илларион натянул поглубже похожий на ямщицкий цилиндр с низкой тульей и ждал, когда вестовые выедут вперёд. Те выехали. Драгуны, пешие, но при пиках, с шашками и карабинами через плечо стояли по обочине дороги длинной шеренгой и провожали батюшку, как коронованную особу. Потому что не было команды, они не кричали ура, и на караул команды не было; отец Илларион смущался и старался ехать быстрее, но мешали вестовые – как бы нарочно, они шли впереди и шагом.

«Кланяться, что ли, и благодарственную петь?» – недовольно думал отец Илларион, и вдруг Биток заплясал и, не дожидаясь посыла, рванул вперёд. Батюшка пригнулся и хлестанул ему плёткой под пах. Через секунду вестовые и Введенский остались позади, и тут отец Илларион услышал хохот и одобрительные возгласы.

«Вот я вам, черти!» – с улыбкой подумал он и почувствовал, что вестовые и Введенский его догоняют.

Под копытами хрустела стеклянная грязь. Уже потеплело, но ночью ещё ложился мороз и растаявшая под апрельским дневным солнцем дорога замерзала.

Биток оказался отличным конём – резвым, но послушным. Отец Илларион приметил его сразу, и неслучайно: сказался опыт, приобретённый на военной службе и в Китайском походе. Китайская крепость Дагý, от которой открывалась дорога на Тяньцзинь и Пекин, была взята союзными войсками 3 июня 1900 года. Первой в крепость ворвалась рота 12-го Сибирского полка под командой поручика Станкевича, батюшка Илларион, тогда прапорщик Алабин, командовал охотниками. Этот поход оказался слишком кровопролитным, резня была со всех сторон, восставшие китайцы резали иностранцев и своих же китайцев, принявших христианскую веру, а союзные войска резали восставших китайцев. Особенной жестокостью выделялись немецкие подразделения союзных войск. Торчащие на колах срубленные головы над обезглавленными телами, растерзанные штыками старики и дети, женщины, разорванные ядрами и руками…

Отец Илларион тряхнул головой, отбрасывая воспоминания. Он окончил поход, как многие: с ранением и наградами, но зарёкся служить кому бы то ни было, кроме Господа Бога. И с той поры не брал в руки оружия и не сидел в седле.

Дорога от хуторов под прямым углом выходила на другую, связывавшую Граево, Щучин и Ломжу. По этой дороге в Граево и дальше на север двигались войска закончившей или почти закончившей формирование 12-й армии генерала от кавалерии Павла Адамовича Плеве. Штаб дивизии располагался в Ломже.

Эта дорога тоже раскисла, и пехотные батальоны и роты не могли идти, как положено, строем. Особо загромождали дорогу артиллерийские парки, но их было мало, и они везли снаряды по большей части для лёгкой полевой артиллерии, и это вызывало тревогу. Германцы подавляли своей артиллерией самых крупных калибров.

Двигавшееся войско, судя по одежде, в основном было из новобранцев и ополчения, тех сразу выдавала чёрная форма и устаревшие берданки вместо мосинских трёхлинеек. Завидев батюшку верхом на коне, солдаты и ополченцы крестились, некоторые радостно улыбались, несколько попросили благословения. Это задерживало.

Выехавшие вперёд вестовые, как могли, оттесняли войско, стараясь дать проход для батюшки и Введенского.

Глядя на множество людей в сером и чёрном: шинелях, папахах и с серыми лицами, – отец Илларион посуровел. Он с некоторой жалостью и даже тоской вспомнил спокойную жизнь в далёком сибирском приходе, где после Китайского похода служил священником в деревенской церкви и не думал, что когда-нибудь снова окажется на войне. Однако он сам решил, когда узнал, что Германия объявила войну России, что пора со спокойной жизнью прощаться, и написал прошение протопресвитеру военного и морского духовенства отцу Георгию Шавельскому о переводе. Местный клир таким решением отца Иллариона остался недоволен, именно потому, что его приход был самый дальний и глухой, и, видимо, вслед батюшке что-то высказал. И слыл отец Илларион своемыслящим, в особенности по поводу «грязного мужика» Григория Новых, при этом ведая о креатурах Распутина в Тобольской епархии, но за дальностью пребывания в сибирской пустоши и болотах ему это прощали. А тут – не простили.

Отец Илларион встряхнулся и увидел, что Доброконь идёт от него справа и чуть впереди, отгораживая от двигавшегося навстречу войска. Он хотел сделать замечание вестовому, но понял, что тот делает правильно и всего лишь выполняет свою задачу: надо было добраться до Ломжи и вернуться в полк сегодня же. Доброконь вёл свою лошадь правым боком и не подпускал к отцу Иллариону солдат, которые искали благословения.

«Ну что ж, это, конечно, нехорошо – лишать человека того, что ему необходимо. Но ведь в каждом полку есть священник. Да и Доброконь такой же нижний чин и знает их нужды. Так, значит, раз он…» – думал отец Илларион и в какой-то момент оглянулся на Введенского. Введенский отставал на корпус, он смотрел на отца Иллариона и на Доброконя, и на его лице была нехорошая ухмылка. Эта ухмылка почему-то разозлила отца Иллариона, он отвернулся от корнета, поднял над головой наперсный крест на длинной цепи, послал Битка вперёд, тот ударил мордой по ноге Доброконя, Доброконь сдал вправо, отец Илларион обогнал его и пошёл вплотную к войску. Солдаты стали сами уступать ему дорогу.

А Введенский не зря язвил спину отцу Иллариону, ему очень хотелось добраться до штаба дивизии как можно скорее. За него хлопотали из дома, и он хотел узнать результат. Поэтому батюшка, замедлявший движение, был совсем некстати. И он упёрся взглядом в отца Иллариона. «Да-а, батюшка, – думал он. – Геройский поп, сидел бы ты в обозе и не лез не в свои дела. Будто бы не прислали тебе елею и святого масла. Или складень у тебя сломался? Чинить везёшь! Занимался бы своим делом! Тоже мне Жанна д’Арк с колоколами!»

Отец Илларион привстал в стременах и ехал с крестом в руке. «Эх, солдатушки, бравы ребятушки, – думал он, стараясь забыть об ухмылке Введенского. – Не зря я вам перегораживаю дорогу, торопиться, конечно, надо – война, и никуда от неё не уйдёшь, но и спешить, если на то нет приказа, не следует». Он ехал, смотрел на улыбавшихся ему солдат и теснил в голове думы о тех, кого отпел за прошедшие девять месяцев войны. А отпел уже много, много душ отпустил и сопроводил напутственным словом пастыря. О Введенском думать не хотел, но мысли сами лезли в голову: «А как же? Я тоже испугался, когда сюда попал. Кто же знал, что будет такая война? Знаю, что надо мной посмеиваются, знаю! Кто же смерти не боится! Все боятся. И самые смелые боятся, да только виду не подают. Тот же Дрок! И я в Китае боялся, а надо было идти наперекор не столько даже смерти, сколько позору…»

Введенский буравил укоризненным взглядом спину отца Иллариона: «Хорошо смотритесь, батюшка! Да только в тылу, на тыловой дороге, тут пули не свистят. А попробовали бы вы, когда они свистят! Не хочу умирать! Вон Дрок! Ему не страшно! Грубому мужлану! Или этим серым. Что им? Ни книг не знают, ни театра. Не хочу!..»

«А вы, господин Введенский, – отец Илларион не мог отделаться от мыслей о корнете, – подали бы рапорт и не смущали бы никого. Иногда надо быть честным и поступать по совести! Кому вы тут нужны? Прячетесь за спинами, а как же честь офицера? За вами должны нижние чины идти, а не перед вами…»

Группа во главе с батюшкой пошла быстрее, Введенский тоже наддал, второй вестовой шёл за ним.

«И что это такое, взять и умереть, а что потом? Меликова нет, и что? Каждому ли удаётся, как под Аустерлицем, поглядеть в бездонное небо? Что изменилось? Кто победил? Что дала смерть? Кому радость? – Тут Введенский запнулся, он понимал, что радость-то на самом деле германцу, что ежели погиб его друг Меликов, значит, одним врагом стало меньше. – А при чём тут я? Я германцу не враг! Сколько их живёт на свете… что, все враги? А тот писарь, который рассказал, что будут бомбить зажигательными снарядами… Разве он был враг? Если бы не он…»

Отец Илларион, проскакав с полверсты, с непривычки утомился и сел в седле. «Да, нехорошие дела… как говорится: взялся за гуж… Это понятно, что умирать не хочется…» Он не успел додумать и услышал, как откуда-то зарокотал мотор. Он стал вертеть головой и увидел, что с запада на дорогу поперёк летят две чёрные точки. Солнце было высоко, небо ясное и синее, справа и слева от дороги широко расстилались поля с перелесками, куртинами кустов и снежными пятнами между ними, по обочине росли вербы, они уже опушились. Всё выглядело прозрачно, чисто и контрастно, уже начиналась весенняя жизнь, и только неправильно между всем этим смотрелась серая колонна войск с торчащими в небо штыками. Судя по тому, откуда летели, это были германские аэропланы – разведка или с бомбами. Они летели прямо на отца Иллариона. Он понимал, что они летят просто поперёк дороги в том месте, где сейчас находится он, двое вестовых и корнет Введенский.

Аэропланы стали спускаться, и отец Илларион услышал, как к стуку моторов прибавился ещё один стук – пулемётов. Войско остановилось и повернулось лицами к аэропланам. И отец Илларион тоже. Вдруг он услышал, что за спиной тоже рокочут моторы. Он обернулся. И войско обернулось. Навстречу двум германским аэропланам летели три русских. Германские аэропланы перестали стрелять и начали набирать высоту, ни одна их пуля до дороги не долетела. Войско остановилось, задрало головы и молча смотрело, как навстречу друг другу сближаются аэропланы. А те стали кружиться друг вокруг друга, и тогда с неба стало слышно, как стучат пулемёты. Может быть, это стучали и моторы тоже, но всем казалось, что моторов не слышно, а стучат только пулемёты. Отец Илларион почувствовал, как что-то толкнулось в его колено, он вздрогнул, это была лошадь Доброконя. Вестовой смотрел на отца Иллариона и как бы говорил ему глазами, мол, батюшка, не след стоять, надобно вперёд! Отец Илларион сообразил, поворотил Битка и дал шенкелей. Левая обочина была свободной, войско замерло на правой и глядело в небо.

«Тоже мне технические чудеса! Нет чтобы просто летать да обозревать землю-матушку и быть поближе ко Господу нашему, так всё по людишкам надобно, всё смерть сеять!» Вдруг войско заорало, стало улюлюкать, свистеть и кричать «Ура!».

Сколько было впереди свободной дороги, Биток, перед глазами которого отец Илларион махнул плёткой, шёл рысью. Введенского задерживали вестовые.

«Чёртовы вестовые, – думал он, – плетутся на своих клячах. Кто-то бы дал им, что ли, хороших лошадей! – Введенский был зол всей этой ситуацией, всей дорогой и всем, что происходило, включая саму войну. – А вы не знаете, батюшка, ваше преподобие, что такое, когда перед атакой под животом холод, как ледник, и ни рук не поднять, ни ногой не пошевелить? А любовь? Что вам об этом известно? Эти-то вот серые! – Боковым зрением он видел мелькавшую внизу сплошную массу войска. – Им дальше сеновала не надо. Им и невдомёк, что есть тургеневская девушка и Незнакомка Блока. Они даже своего брата Есенина не знают, не говоря уж… И вы, батюшка, небось приход-то получили через взятие, женились на какой-нибудь дочке какого-нибудь протопресвитера… И матушка ваша, конечно, раскрасавица, и детишек мала-мала, как у кроликов».

Войско взревело, Введенский выхватил револьвер, развернулся и пальнул по кружащим и стреляющим в небе аэропланам. Командовавший на походе пехотной ротой фельдфебель Огурцов, мимо которого только что проскакал Введенский, посмотрел на выстрел, покрутил вслед корнету пальцем у виска, обернулся на роту и не запел, а весело заорал в голос:

Летять по небу

Ерапланы-бамбавозы,

Возють бомбы!

Хотять засыпать нас землёй

С перегноем и навозом!

Сикось-накось,

Накось-сикось,

Ой-ой!

И рота подхватила:

Накось-сикось,

Сикось-накось!

Ой-ой!

Отъехали недалеко, когда отец Илларион снова услышал, как заревело войско. Он оглянулся. Один аэроплан пустил чёрный дым и стал вращаться вниз. Судя по тому, что войско кричало «Ура», досталось германскому лётчику. Видимо, его сбили. Раздался взрыв, и войско заревело «Ура» ещё громче. «Спаси, Господи, душу человецэ, независимо что – германская. Уже отвоевалась!» – подумал отец Илларион и перекрестился.

Введенский догнал. Впереди парой шли оба вестовых и отец Илларион.

«Трудно! – думал отец Илларион. – Не приведи Бог, как трудно. Трусость не грех, а слабость и беда… А на войне – большая беда! – Отец Илларион глядел на солдат, из которых завтра, а может быть, уже сегодня не все останутся жить, и ему очень захотелось перестать думать о корнете, и тогда он вспомнил из Писания: «Ты был взвешен и найден очень лёгким!» – Помочь надо человеку, надо его укрепить!»

* * *

Когда вернулись в полк, раздосадованный, ничего не узнавший для себя нового Введенский, со злыми смешками, не преминул рассказать про фигуру отца Иллариона, как ожившая скульптура скачущего на Битке вдоль войска с крестом в поднятой руке. Офицеры Введенскому на это смолчали, хотя позже между собою, конечно, посмеялись. Рассказ корнета слышал и Рейнгардт.

– А вы, корнет, с чем скакали или, может быть, на чём, когда прилетели германцы на аэропланах? – спросил он Введенского и два раза шутливо скакнул на табурете. Этот вопрос слышали Дрок и другие эскадронные командиры. А Введенскому стало известно, что командир полка, несмотря на то что прошёл месяц и даже больше, интересуется тем самым представлением на вахмистра Четвертакова, которое тот вроде бы привёз из крепости Осовец. И он сделал вид, что не понял намёка Рейнгардта.

Утром следующего дня Введенский велел найти Жамина. Жамин явился. Его шинель была понизу мокрая и запачканная глиной, а сапоги чистые, чёрные и остро благоухали ваксой.

«Когда успел?» – подумал он про «исправного» вахмистра, и захотелось дать тому в морду.

– Ты что же, стервец, подводишь меня? – спросил он Жамина.

Жамин напрягся и хотел что-то ответить, но Введенский не дал:

– Где наградная из крепости на Четвертакова?

Жамин ещё напрягся и снова хотел ответить, но Введенский снова не дал.

– Как ты посмел из пакета украсть казённую бумагу, под суд захотел? А вдруг ты германский шпион? Мало ли что лежало в пакете? Кроме меня и тебя, пакет ни в чьих руках не был! Что молчишь?

Жамин опять набрал воздуху, но Введенский сказал почти шёпотом:

– Молчать! Поставлю под шашку часов на шесть, только потом объясняться придётся! Где наградная?

Жамин стоял бледный, со сжатыми до скрипа зубами, и смотрел на носки своих сапог. Введенский видел его белые кулаки.

– Давай сюда!

Жамин выдохнул и полез за отворот шинели.

– Хорошо хоть не выкинул, – сказал Введенский. – А может, и плохо. Куда теперь эту бумагу девать?.. Ты, сукин сын, только представь, что я отнесу её его высокоблагородию и расскажу, как всё было… Ущучиваешь, чем для тебя это пахнет?..

Жамин стоял по стойке смирно, не шелохнувшись, как и вправду под шашкой, только с опущенной головой, и сжимал кулаки так, что из них коснись – брызнула бы кровь.

Сашка Клешня вёл из хутора № 5-го и № 6-го эскадронов нагруженную дровами лошадь. Впереди стояла палатка начальника учебной команды. Сашка взялся её обходить и увидел, как из палатки вышел вахмистр Жамин. Сашка узнал его со спины и сильно удивился тому, что Жамин идёт ссутулившись и пошатывается. «Выпил, что ли? – подумал Клешня. – Так только с кем? С корнетом, что ли?» Догадка была такая неожиданная, что Сашка остановился, и лошадь его толкнула.

– Тпру, холера! – вырвалось у Сашки. Жамин обернулся и остановился, и Сашка увидел, что у вахмистра блестят глаза и мокрые щеки, будто он плакал. Клешня и Жамин встретились взглядами. Сашка видел, что Жамин напрягся, как будто хочет что-то сказать, но только крякнул, отвернулся и пошёл дальше. Клешня смотрел ему в спину. Жамин снова остановился, расправил плечи, обернулся и сказал тихо:

– Што зенки пялишь? Мотай отседа, халдей московский, пока руки-ноги целы!!!

Жамин не шутил, у него был суровый вид, и к этому суровому виду блестящие глаза и мокрые щёки добавляли что-то дикое. Клешня это увидел. Он знал, как и весь полк, что Жамин тяжёл на руку. Клешня не обиделся, он не боялся, но, чтобы не связываться, а потом не объясняться, стал заворачивать лошадь. Жамин пошёл своей дорогой, а Клешня в обоз. У Клешни был повод для того, чтобы вернуться в хутор, – пуля пробила один из эскадронных котлов, и его должен был запаять кузнец Петриков. К офицерскому собранию Клешня не торопился, до обеда оставалось ещё три часа, с приготовлением еды справятся повара с денщиками ротмистров Дрока и фон Мекка, и дров у них завались. Те, что сейчас вёз Клешня, были на завтра.

№ 5-му и № 6-му эскадронам, то есть учебной команде, а вместе с ними ещё расположился обоз, достался хутор перед огромным лугом-выгоном, с обширным скотным двором и кузницей. Если бы не серые низкие тучи, серая прошлогодняя трава и ещё чёрно-белые справа и слева березняки, местность можно было бы считать красивой. Скорее всего, летом так и было. Офицеры все шесть хуторов называли одним словом «фольварк».

Этот хутор был самый большой, с каменной усадьбой. Он располагался ближе всех к шоссе Ломжа – Граево, по которой ещё двигалась на север 12-я армия генерала Плеве. Здесь проживали хозяин с семьёй, но ввиду близости германских войск Вяземский распорядился, чтобы хозяин фольварка был на глазах и переехал в тот хутор, где располагался штаб. Временной задачей полка было: совместная с соседями-донцами разведка вдоль дороги и прикрытие её от прорыва германской кавалерии. Севернее и южнее фольварка должна была встать пехота, она была на подходе, квартирьеры их полков уже проехали.

На хуторах не было скота, однако, судя по постройкам, его должно было быть много. В каменной конюшне было двадцать денников, на скотном дворе могло разместиться до сорока коров, но всё было пусто, однако птичник, тоже каменный, был полон гусей и другой птицы. Самой важной птицей были индюки, драгуны прозвали их вильгельмами. Фольварк находился на территории Пруссии в самом центре выступа, где граница полукругом вдавалась в российскую территорию и почти вплотную подходила к шоссе. Прусские немцы были так богаты, что драгуны удивлялись, зачем им понадобилась война. И чесались руки. Но воли не было. По армии разослали приказ о предании военно-полевому суду за мародёрство, поэтому, когда полк останавливался больше чем на сутки, командиры эскадронов с вахмистрами проверяли личные вещи на предмет лишнего. Особенной строгостью и тут прославился Жамин. В учебной команде выявили двоих и отправили в крепость Гродно. Для них война кончилась, но им не завидовали, да и девать было некуда: чего возьмёшь, а положить куда? Слух шёл, что казачки баловались, так то – казачки. Казаки не пограбят – какие же они после этого казаки!

Хозяин фольварка выделил на эскадрон по пудовому бочонку говяжьей тушёнки и по гусю на котёл. Драгуны были сыты, а хозяину перепало русских денег.

Клешня был настолько сражён видом Жамина, что шёл и думал только об этом.

Рядом с кузницей обозные наладили три длинные коновязи, около четырёх десятков коней стояли без сёдел на перековку. Петриков с обозными, которые понимали в кузнечном деле, работал быстро: расковывали и тут же подковывали, чтобы ни одна лошадь не стояла долго, потому что никто не знал, когда полку назначено сниматься. И рассказывал. Как говорится – баял! Клешня уже слышал его байки и улыбнулся: «Колокола льёт, а эти и уши развесили!»

– …и вышел Николай Николаич прямо на брукствер и прямо так нам вслед и смотрел в биноклю, как полк скочет на германца…

– Это который, главный верховнокомандующий?

– Деревня! – сказал в сторону спросившего Петриков, дал по последнему гвоздю, вогнав его через подкову в копыто с одного удара, отпустил конскую ногу и распрямился. – Верховный! Главнокомандующий! Великий князь! Старший дядька самому царю!

– А ты тама чё делал?

– Тама? Как – чё? Чёкало! У пехоты пулемёт заело, пехота, она в механике, как ты в кузнечном деле, тюха тюхой! Што расселся, веди следующего! – сказал Петриков и увидел Клешню. – О! – воскликнул он. – Куды конь с копытом, туды…

– Туды и рак с клешнёй! – недовольно передразнил его речь Клешня и привязал свою лошадь к коновязи.

– Никак дровишек нам привёз. Так нам без надобности, мы всю ночь жгли, теперя на неделю угля хватит, где бы тока мешков взять?

– Это не вам, это для эскадронного котла.

– Знамо дело, не нам! А зачем пожаловал?

Клешня вынул кисет и стал заворачивать цигарку.

– Давай, што ли, и я с тобой, а то запалился вовсе. – Петриков отдал молоток обозному. – Што за дело тебя сюды привело?

Клешня рассказал Петрикову про только что виденное.

– Да-а, дела! – Петриков курил и сплёвывал под ноги. – Видать, нажарил корнет задницу Жамину, видать, затевается што-та!

– А я не видел, кто там был в палатке, корнет ли?

– А кому ишо? Только корнету и быть, энто же учебная команда! А Жамин, говоришь, злой был?

– Как собака и глаза на мокром месте, как у дамочки какой-нибудь, слабой на нервы!

– И он уразумел, што ты его таким узрел?

– Как же, когда до подбородка дотекло…

– Дела-а! – снова протянул Петриков и затянулся. – Вчерась в вечеру приходил он ко мне, даром, што ли, на одном хуторе стоим… И выпимши был, не сильно так штобы, но разило чувствительно. Мы с ним земляки, тверские! Я с Вышнего Волочка, а он – Старицкий.

– Што сказал?

– А ничего не сказал, всё больше молчал и дымил, тольки письмецо в руках жамкал, так я подглядел, писано-т с завитушками, ни дать ни взять бабьей рукой! Молодой он ишо, холостой, вот как ты! А бабы для нашего военного дела… ох, не приведи Господь! Да, тольки, видать, загвоздка-т не в этом, чего корнету до евоного бабского дела? Видать, по-другому они не заладились, промеж себя-то! Только одно я в точности знаю, переживает вахмистр, что не допускают его до геройского дела! Што в учебной команде держат! Кабы не сотворил чего!

– А что сотворил-то, как седельник, что ли?

– Не, седельник слабак, прости Господи! Был! Этот нет, – тверич, одно слово! Этот жила семижильная. Этот чего другое сотворить может!

– Что же?

– Да кто ж его знает? Надо бы с батюшкой… перемолвиться, он про наши души всё ведает, даром, што ли, век с войны начинал! А у вахмистра нашего самая страшная душевная болесть завелась…

– Какая же?

– Гордыня!

Жамин отошёл от эскадронного котла и сел в стороне.

С новым пополнением он сотворил хитрое дело, скрыл, что один из новобранцев хоть и был до призыва вторым супником в придорожном кабаке, однако повар от бога. Но приготовленный им вкусный кулеш, от которого пахло гусиным салом, в горло не лез.

«Пожаловаться бы надо! – с горечью переживал разговор с корнетом Жамин. – Оно, конечно, подлость я сотворил с этой бумагой, зачем я её целый месяц за пазухой таскал? А корнет тоже подлая душа! Одно слово – барин! И что мне делать, ежли поперёк горла встал этот Четвертаков. Тайга чёртова! Ежли разминулись две телеги на кривой дороге – одная в курнаке, другая на гривке! И што теперь? Пожаловаться! А как? Как я до их высокоблагородия, командира полка, с жалобой доберусь? Не положено поверх одной головы до другой тянуться, которая повыше! Не по уставу! Опять же надо через корнета! Ещё и за это холку намылят! И што он им дался – Четвертаков, я стреляю, што ль, хуже али с тятей на медведя не хаживал? – Мысль об отце навела его на воспоминания о Твери, и он судорожно стал ощупывать на груди шинель и полез за отворот. Письмо было на месте. – Тут ещё заноза в сердце!» Компаньонка Елены Павловны ответила на его письмо от января месяца.

Рядом присел кузнец Петриков. Молчал. Молчал и Жамин.

– Ты, Гаврилыч, уже который день хмурый. Стока дрянной погоды нету, скока ты… Как придавило тебя. – Петриков черпал ложкой и поглядывал на вахмистра. Жамин чуть отсел и молчал. – Ты, Гаврилыч, батюшке пожалился бы, он нашу нуду хорошо разумеет, даром што дворянского сословия…

Тут Жамин не выдержал:

– А ты откуда знаешь?

– Мы… обозные! Всяка новость мимо вас, а у нас в обозе и застревает…

Петриков постучал ложкой об край котелка, облизал, поднялся и пошёл за добавкой. Жамин понял, что тот подсел к нему именно для этих слов и уже больше не вернётся. Так и вышло.

«От хитрован волочковский, они там все такие: не то канавина, не то болотина, а подсказку он мне добрую дал! А может, и недобрую, и этот… – он вспомнил, как столкнулся с денщиком Сашкой Павлиновым, – халдей московский, зараза! Расчухал, что у меня глаза на мокром месте, щас по полку разнесёт! За ним не застрянет!» Жамин подумал о Москве, он бывал там с родителем и братьями, а иногда и с сёстрами. Только, когда бывал с отцом без младших и без баб, отец захаживал с ним в ярмарочные кабаки, отведать чего-нибудь московского. И ничего особенного там не было, не лучше тверских, а вот подавальщики были – ни дать ни взять – то ли холоп, когда целковый получит, то ли гнида, ежели целковый мимо носа проскочит: то спина пополам, а то, как у журавля, ноги не гнутся и харю воротит.

«Надаю я ему по мордасам, чтобы язык за зубами держал, подкараулю и надаю!» – решил Жамин и вдруг понял, что не пойдёт он к батюшке, не о чем ему советоваться. И к командиру не пойдёт.

А дело обстояло вот как! Четвертаков вернулся в полк 20 февраля во второй половине дня. И по нему, и по его лошади было видно, что торопился. Четыре эскадрона были в завесе и охранении 3-го Кавказского корпуса, выстроившего оборону германцам, наступавшим от Граева в обход Ломжи. В расположении оставался только адъютант Щербаков, он сидел в штабе с телефонистом, получал телефонограммы и рассылал вестовых. Ещё в расположении была учебная команда – неподготовленных Вяземский в дело не посылал. Введенский после Щербакова получался старшим, и Жамин при нём. И тут является этот герой Четвертаков. Введенский его вызвал к себе, прежде чем тот явится к Щербакову, и потребовал обо всём доложить по форме. Четвертаков стал что-то мямлить, и тут Введенский ему дал.

– Как стоишь, сучья морда? Быдло! – заорал он на Четвертакова. – Расхлябался в крепости, так тут у нас не крепость! Встать по стойке смирно!

Четвертаков насупился, но выпрямился и вытянул руки по швам. Жамин видел, что тот утомился с дороги, а может, и оголодал, и по чести было бы отпустить вахмистра, хотя бы к котлу с горячей пищей, но он его не пожалел и, пока корнет самым ругательным образом поносил Четвертакова, присутствовал при этом. Четвертакову это было особенно унизительно, тем более что на самом-то деле он ничего дурного не совершил. Когда Введенский сделал в ругательстве перерыв, Четвертаков спросил разрешения обратиться и, не дождавшись этого разрешения, попросил доложить командирам пакет от коменданта крепости генерал-лейтенанта Шульмана. Тут Введенский взвился ещё пуще и вырвал пакет из рук вахмистра. И более того, передал пакет Жамину, а Четвертакова на час поставил под шашку. Что нашло на корнета, Жамин так и не понял, а сердцем радовался. Когда Четвертаков строевым шагом по лужам и скользкой грязи отошёл шагов на пятьдесят, Введенский забрал у Жамина пакет, вскрыл его и вытащил содержимое. В пакете было две бумаги. Введенский прочитал, одну снова вложил в конверт и пошёл в штаб, а другую не вложил, она осталась у Жамина. Жамин не стал напоминать о ней и прочитал. А когда прочитал, в глазах у него потемнело: в бумаге было с подробностями описано, какой подвиг Четвертаков совершил в крепости, и даже не один, а целых два! Жамин этого так просто вынести не мог: почему Четвертаков, почему не он? На следующий день Четвертаков пропал из виду, Жамин только слышал, что тот ушёл в рейд, и не стал напоминать Введенскому о забытой бумаге-представлении.

Обед был подан как при Розене, минута в минуту, ровно в семь тридцать пополудни. За несколько дней относительного отдыха офицеры привели в порядок себя, одежду и амуницию. Все выглядели опрятными и подтянутыми. На столе источали ароматы три запечённых гуся, печёная картошка, и хозяин фольварка пожертвовал на офицерский стол маринованных овощей. Фон Мекк, в ожидании Вяземского, беседовал с Щербаковым, Дрок общался с батюшкой, остальные вполголоса разговаривали между собой. Полчаса назад корнет Введенский был вызван к командиру полка. Причина вызова не была оглашена.

Когда души офицеров глядючи на гусей и вдыхая ароматы, готовы были истомиться окончательно, в палатку вошли Вяземский и сияющий Введенский. У корнета блестели глаза, он их прятал и старательно напрягал лицо, но все видели, что корнету сообщено какое-то приятное известие. Дрок с облегчением вздохнул и нашёл глазами фон Мекка, тот увидел Дрока, посмотрел на отца Иллариона и все трое согласно покачали головами.

– Батюшка! – кивнул отцу Иллариону подполковник.

Отец Илларион перекрестился и прочитал молитву. Короткую.

– Приступайте, господа! Прошу! – пригласил Вяземский офицеров, и Клешня стал нарезать гусей большими кусками.

Дрок, фон Мекк, и отец Илларион подошли к командиру. Присоединился Щербаков, они впятером отошли в угол палатки к малому раскладному столику, и Вяземский сообщил о том, что час назад пришла телефонограмма из дивизии об откомандировании корнета Введенского в распоряжение коменданта крепости Ковно для занятия новой должности.

– Послезавтра, девятнадцатого апреля, он должен прибыть.

– Слава тебе Господи! – разом вымолвили Дрок и отец Илларион.

В это время вдруг звонко объявил Введенский:

– Господа, по случаю моего перевода в другую должность приглашаю всех…

Но неожиданно его перебил Рейнгардт:

– Вот так, господа, закатывается солнце, можно сказать, вручную! Так грянем громкое ура!

И офицеры грянули:

Бука, бяка, забияка,

Собутыльник сам с собой!

Ради Бога и… арака

Отбывай в домишко свой!

Полно нищих у порогу,

Полно зеркал, ваз, картин,

А хозяин, слава Богу,

Сам великий господин.

Не гусар ты и пускаешь

Мишурою пыль в глаза;

И тебе не застилают,

Вмест диванов – куль овса.

Есть курильницы и, статься,

Есть и трубка с табаком;

Всех картин не подменится

Ташка с царским вензелём!

Вместо сабельки сияет

Зеркалами полоса:

В них ты, глядя, поправляешь

Два не выросших уса.

Под боками ваз прекрасных,

Беломраморных, больших,

На столе стоят ужасных

Нуль стаканов пуншевых!

Они полны, уверяем,

В них сокрыт небесный пар.

Уезжай, мы ожидаем,

Уезжай, коль не гусар.

– …коль не гуса-а-а-р-р!!! – совершенным оперным голосом закончил Рейнгардт.

Клешня на полпути к столику командира полка застыл с большой оловянной тарелкой в руках с кусками гуся, на него наткнулся и так же застыл денщик фон Мекка с тарелкой печёной картошки, а за ним денщик Дрока, он нёс маринованные овощи.

В наступившей тишине крякнул Дрок. Повернувшись спиной к общему столу, он вынул из кармана фляжку и, пока все стояли в оцепенении, не афишируя, наполнил стаканы на командирском столике:

– Ну, господа, что произошло, то произошло!

– Кто переправил текст? – тихо спросил только-только отошедший от столбняка Вяземский.

Фон Мекк и Дрок переглянулись:

– И когда только разучить успели? – Они сделали друг другу полупоклоны и, не чокаясь, а только придвинув стаканы, выпили.

– С ташкой и картинами какая-то путаница, Денису Васильевичу это бы не понравилось!

– А мы без претензий, правда, Василий Карлович?

– И не очень-то поэты! Разве ровня легендарному Денису Давыдову? – Ротмистры Дрок и фон Мекк улыбались.

Введенский стоял тихо на протяжении всей декламации, в руках у него было пусто, он сжимал кулаки, а когда декламация кончилась, подошёл к Рейнгардту и тихо сказал:

– Я вам этого, поручик, никогда не спущу.

– А я вам спущу, и не только это. – Рейнгардт смерил Введенского взглядом снизу вверх. – Когда только пожелаете!

Введенский резко повернулся, чуть не порвал шпорами брезентовую подстилку и ретировался. Рейнгардт обратился к офицерам:

– Есть, господа, такая восточная мудрость: «Чем выше обезьяна поднимается на дерево, тем лучше виден её розовый зад».

Введенский как только вышел из палатки офицерского собрания, то сразу услышал за спиной оглушительный хохот. И он понял, что уезжать надо немедленно, пакет с приказом был в кармане. По дороге ему попался спешивший от телефониста к офицерскому собранию вахмистр Четвертаков, он остановился отдать честь шедшему мимо корнету, тот на секунду тоже остановился и врезал Четвертакову в ухо.

– Успокойтесь, господа, прошу вас! Вы достаточно выразили корнету своё мнение о нём… – Вяземский не успел закончить, и в палатку просунулась голова Четвертакова.

– Что вам, вахмистр?

– Ваше высокоблагородие… – начал Четвертаков.

– Зайдите! – приказал Вяземский.

– Тута… – опять начал Четвертаков и протянул исписанный лист.

– Давайте!

Вяземский увидел, что у вахмистра под ухом кровь.

– Что у вас, кровь…

– Никак нет, ваше высокоблагородие, так что ничего… видать, контузия старая… – Четвертаков вытянулся, но успел провести рукавом шинели под левым ухом и размазал кровь по шее.

Наблюдавшие это Дрок, фон Мекк и батюшка переглянулись – Четвертаков не мог разминуться с только что вышедшим из палатки Введенским. Дрок мотнул головой и закусил губу.

– Идите. – Вяземский отпустил Четвертакова, подошёл с телефонограммой под висевшую на центральном шесте палатки лампу и стал читать. Прочитав, он обвёл глазами офицеров: – В телефонограмме указано, что на нас возлагается задача подготовить оборонительные позиции. Фольварк будет занят пехотой. И после этого выступить в Граево. – И он обратился к Щербакову: – Николай Николаевич, надо высылать квартирьеров.

Новость была рядовая, и Вяземский вернулся к столику.

– Аркадий Иванович! – обратился к Вяземскому Дрок. – Я по поводу Четвертакова! А ведь ни дать ни взять это дело рук Введенского. Кавалера Георгиевской медали по уху! Вот этого, господа офицеры, спускать нельзя.

Офицеры молчали. Молчал и батюшка.

Произошедшее с вахмистром было для всех очевидно, и спускать этого действительно было нельзя, но ситуация разрешилась сама собой, потому что все понимали, что корнета Введенского в полку уже нет.

Врач Курашвили к обеду опоздал.

После обеда эскадронные № 5-й и № 6-й были вызваны в штаб.

– У нас два дня, господа, надо выкопать окопы, сколько за это время успеем.

С эскадронными было решено, что к рытью окопов будут привлечены новобранцы и обозные в три смены, по сто человек. Лопат не хватало, и надо было успеть сделать необходимый инструмент. Командовать на этих работах был назначен Жамин.

Голый по пояс Иннокентий сидел около костерка и чинил одежду, ту, в которую переобмундировался в крепости Осовец. В левом ухе гудело, и он то и дело потряхивал головой. Форменная одежда – штаны и рубаха – в разведке и рейдах изнашивалась быстро. Иннокентий зашивал и подшивал её уже несколько раз, уже даже стояли небольшие заплатки. Так было у всех, полк давно не отводили на отдых.

Иннокентий только что почистил карабин, это было первое и главное занятие на отдыхе; съел крутого кулеша, запил кипятком со щепоткой чаю и шил. И давил вшей.

На душе было горько. Он видел, что корнет Введенский выехал из полка с заводной лошадью на дорогу к Граевскому шоссе. Это, поскольку с заводной лошадью, могло означать только одно – надолго. Думая о Введенском, Кешка ухмылялся и поводил головой. А польская вошь была не злая. Это отмечали все драгуны. Корнет Введенский оказался злее. Драгуны говорили про него «барин». Теперь и Кешка знал, что такое «барин». Были и другие офицеры, которых так звали, но этого звали только так. В Забайкалье не было барина, и в Предбайкалье не было, только слово одно и то в шутку. Другие в полку, те, что из России, знали, что это такое, доподлинно, и им было не до шуток. «Барин злее вши, а тем паче польской!»

Кешка горевал. Ему приходилось много драться и в детстве и в отрочестве, но так, чтобы кто-то заехал ему в ухо и отбыл неотмщенный, такого не было. Конечно, самым главным барином был полковник Розен, но уж и нет его – отбыл по ранению. И Вяземский барин, но только не такой, как другие, от Вяземского можно и доброе слово услышать, и стреляет он не хуже, чем Мишка Гуран с того берега Байкала, и даже обещал научить с этой, как его – оптикой, сказал, что ждёт из дома новую винтовку. И фон Мекк барин, наверное, настоящий, важный, лишнего слова не скажет и только хлыстиком помахивает по лакированному сапогу, и грязь к нему никакая не липнет, и белый платочек у него как у бабы, – нет-нет да и промокнёт губы или высморкается, никогда соплю об земь не шибает. Не то ротмистр Дрок. Этот не барин, и вовсе непонятно, из чьих он. Но смелый: что в разведку, что в рейд, везде первым идёт. Драгуны его уважали…

Кешка сидел у костерка, у открытых дверей большой конюшни, подшивал одежду, давил вшей и не видел, что в его направлении движутся, пообедав, отец Илларион и доктор Курашвили. Увидев Четвертакова, батюшка сказал, что ему бы поговорить с вахмистром, и попрощался с доктором. Тому нужно было обустроить вошебойку в первом эскадроне и подыскать для этого всё необходимое; ни батюшка, ни Четвертаков для этого ему были не нужны.

Батюшка подошёл тихо, Четвертаков увидел его только совсем вблизи и попытался встать. Батюшка его остановил:

– Сидите, вахмистр, сидите. Вы же делом заняты.

Батюшка был не барин.

– А мы ведь с вами почти земляки, – сказал отец Илларион и стал оглядываться, на что бы сесть. Нашёл. Сел. Кешке стало неловко, что при полковом священнике он сидит.

– Сидите, вахмистр, я вас надолго не задержу. Я так понял, вас сегодня обидел корнет Введенский?

Кешка опустил голову.

– Обидел, знаю. Не знаю, но догадываюсь…

Кешка держал в пальцах одновременно иглу с ниткой и рыболовный крючок, с которым никогда не расставался.

– А что это у вас? – спросил отец Илларион и наклонился.

– Крючок, известное дело! – Когда край одежды был совсем узкий, непослушный и не подворачивался, Кешка заправлял его крючком.

– Вы рыбак! Ну как же! Вы же с Байкала! Так я и говорю – мы с вами почти земляки.

– А вы соткудова?

– С Тобольской губернии, Берёзовского уезда.

– Это где такое?

Отец Илларион усмехнулся:

– Это если ехать на Байкал из Москвы, то, когда Уральские горы переедешь, вот сразу Тобольская губерния и начинается.

– Далёко!

– Так Байкал ещё дальше будет.

– Известное дело! А какая нелёгкая вас сюдой занесла? – спросил Иннокентий.

– Да так, для большего разнообразия! – пошутил батюшка.

У отца Иллариона то было примечательно, что у него не было обычного, такого привычного для взгляда поповского брюшка, на котором наперсный крест бы возлежал. Кешка всмотрелся в батюшку.

– А у вас стать ни дать ни взять как у ахвицера!

– Было дело, да только уже давно.

– А што так?

– Говорю же, для большего разнообразия! – снова повторил отец Илларион и хитро улыбнулся.

– А это што такое, как вы сказывали: для большего…

– Разнообразия… А что из дома пишут? – вдруг перескочил на другую тему батюшка.

– Дак… – Кешка был непривычный так подолгу разговаривать.

– А когда потише будет, поспокойнее, может быть, с вами на рыбалку сходим? Тут озёр много!.. – Отец Илларион внимательно смотрел на Иннокентия.

– А у вас тама какая рыба водится? – Кешка не поспевал за батюшкой, но ему стало интересно.

– Ну, если говорить о доме, то сиг, чир озёрный, щука, налим, карась, муксун, в наших краях много всякой рыбы, а у вас?

– На Байкале-море?

– Да!

– Омуль, сиг, налим…

– Как у нас, кроме омуля… А жилка у вас имеется?

– Жилка?.. – Кешка был удивлён, что батюшка знает это слово, он думал, что оно известно только дома, в Листвянке, на Байкале. – Сажен пять-шесть есть, дак только надо ждать, когда подсушит, штоб можно было к воде подойти, тута всё такое топкое, того и гляди, увязнешь, конём вытаскивать придётся…

И разговорились. Кешка шил, отвечал и спрашивал, батюшка смотрел, спрашивал и отвечал, и так они просидели до темноты.

Когда батюшка уже решил попрощаться, Кешка всё же его спросил, а, мол, что такое «для большего разнообразия»?

– А это, – батюшка задумался, – когда ваша хозяйка варит всё пшёнку да пшёнку, а вы ей…

– В ухо!..

– Тут я с вами не соглашусь, вахмистр, а вы ей, мол, рыбки хочется! Вот это и есть «для большего разнообразия», а драться – плохо!

Когда и шитьё, и разговор закончились, батюшка попрощался.

Он шёл в штаб. Вяземский, нёсший до войны придворную службу, привык, что полковые священники всегда рядом и исполняют роль духовников.

«С такими солдатами, как этот вахмистр, войну можно только выиграть!» – с этим убеждением отец Илларион дошёл до штаба и застал Вяземского за письмом. Отцу Иллариону это было на руку, ему хотелось побыть одному и собраться с мыслями. Вот-вот во вновь сформированную 12-ю армию должен приехать протопресвитер военного и морского ведомства отец Георгий Шавельский. Они познакомились в самом начале войны в Ковенской крепости. Протопресвитера Шавельского интересовала церковная жизнь Тобольской епархии, где епископом был ставленник Гришки Распутина – Варнава. Разговор тогда начался и не был закончен и мог быть продолжен в случае ожидаемой отцом Илларионом встречи. Затем и ездил в дивизию, чтобы узнать, когда приедет протопресвитер. А поговорить было о чём – Гришка Распутин родом был тобольский, из села Покровское, а это недалеко, и отцу Иллариону было о нём многое известно.

Кешка проводил взглядом батюшку. На душе отлегло, только в голове рядом с левым ухом ключиком билась мысль: «Для большего разнообразия! Эт значит што, корнет-то меня по уху для большего разнообразий, што ль? Я ить ему ничё не сделал. Попадётся ишо такой, застрелю – для пущего разнообразия! – Кешка стал подниматься и только тут понял, какая такая мысль пришла в его голову: – Што же это? Застрелить человека! Чё удумал! Медведь он, што ли? Иль германец? И батюшки обои заругают, што Василий, што Илларион!»

Утром следующего дня, 19 апреля, № 5-й эскадрон принялся за работу. Было решено, что окопы будут выкопаны на участке примерно в версту от одной берёзовой рощи до другой. Когда-то это была одна огромная роща, между обширным лугом на западе и шоссе Ломжа – Граево на востоке. В середине роща была вырублена с выходом на луг, и на вырубке лет сто назад предок нынешнего хозяина фольварка построил хутор. Сама роща сохранилась, огромная, и распространялась от вырубки далеко на север и далеко на юг. Поэтому окопы должны прикрывать хутор с запада со стороны луга, а главное – защищать выход на шоссе Ломжа – Граево. Остальные пять хуторов в тылу усадьбы превращались в опорный пункт для пехотного полка. По границе луга и рощи следовало прорыть окопы и ходы сообщения к пулемётным точкам, чтобы полностью перекрыть подход врагу, и тогда врагу пришлось бы преодолеть не меньше версты по открытому лугу. У хозяина фольварка нашлись доски, из них сделали ещё десятка два лопат, и работа пошла.

Ночью на запад с разведкой ходили из № 1-го и № 2-го полуэскадроны и казаки-донцы из корпусной кавалерии и определили, что германцы накопились в долине реки и перелесках по ту сторону луга в количестве пехотного полка. Языка не взяли, но и так было известно, что это полк ландверного корпуса 8-й германской армии генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга. На протяжении дня несколько раз появлялись аэропланы и медленно-медленно вдоль фронта с севера на юг, а потом с юга на север летал цеппелин. Очень высоко. Копавшие, замирая на пару минут покурить, опираясь на лопаты, смотрели на цеппелин и, когда он подлетал ближе, сравнивали его с рыбьим пузырём, только очень большим, и говорили, что «лопнуть бы его цигаркой, то-то бы шарахнуло».

И шарахнуло.

В 4 часа пополудни.

На западе, под заходившим солнцем послышался грозовой гром. Копавшие распрямились и стали смотреть. Жамин, наблюдавший за работами, хотел уже пристрожить начавший не вовремя отдыхать № 6-й эскадрон, заступивший на смену № 5-му, но на лугу в ста саженях от траншей поднялись восемь больших взрывов. Жамин хотел закричать «Ложись!», но не успел, и уже ближе, в пятидесяти саженях, снова поднялись восемь взрывов, взрывы закидали копавших большими мокрыми комьями земли и просвистели осколками. Жамин закричал: «Ложись!» – но его никто не слышал, потому что взрывы грохотали громко. Жамин рванулся вперёд к копавшим, но следующие восемь взрывов встали ровно на том месте, где копали. И ещё восемь. Артиллерийский огонь надвинулся. По логике стрельбы это был огненный вал, и он должен был двигаться всё дальше и дальше, и Жамин стал отходить. Однако огонь дальше не продвигался, а с интервалом в три минуты долбил по окопам. Воздух был прохладный и свежий, и дым от взрывов быстро садился, но до конца сесть не успевал, потому что снова раздавались восемь взрывов. Жамина отбросило. Он поднял голову и понял, что копавший окопы эскадрон и другой отдыхавший тут же обоз накрыло, и он никого не видел, кто шёл бы или бежал в тыл. А германцы, видно, зарядили ещё несколько батарей, и теперь взрывы долбили всё вокруг. Комья земли стали прилетать из-за спины, и осколки свистели вперекрест. Огонь накрыл весь фольварк, и тут Жамин увидел высокие чёрные дымы, поднимавшиеся из березняков, их было два – один южнее усадьбы, другой севернее, и, если между ними протянуть верёвку, она как раз повисла бы над линией окопов. Жамин понял, что это сигнальные дымы для германских наводчиков. Ничего нельзя было поделать, и Жамин закатился на дно ближней, ещё вонявшей порохом воронки.

Четыре эскадрона: № 1, № 2, № 3 и № 4-й – успели сняться и уйти за шоссе. Командиры стояли со своими эскадронами, Вяземский рядом с Дроком. Германские снаряды за шоссе не перелетали. Офицеры стояли и смотрели, как снаряды уничтожают усадьбу и фольварк и поднимаются чёрные сигнальные дымы из березняков. Драгунам было разрешено курить, не слезая с сёдел.

Артобстрел длился час.

Когда обстрел кончился, эскадроны прошли полностью разбитый фольварк и вышли к лугу, там, где копали окопы. Трубачи дали сигнал, и Дрок повёл № 1-й эскадрон в атаку. Эскадроны пошли за ним.

Адъютант Щербаков, вестовой Доброконь и Клешня на сломанной пополам берёзе соорудили наблюдательный пункт и помогли взобраться Вяземскому. С высоты двух с половиной или трёх саженей Вяземскому был виден весь луг. Он верёвкой привязался через пояс к берёзе, и у него были свободные руки. В бинокль виднелись дрожащие в мареве мелькающие спины драгун, и Вяземский стал смотреть.

Пока стреляли, германский полк тремя батальонными колоннами успел пройти половину луга. Когда драгуны четырёх эскадронов вышли на открытое место, передние ряды германских батальонов открыли огонь, а задние перебегали и перестраивались в одну длинную фалангу. Скорее всего, германцы были уверены, что артобстрелом русский полк уничтожен, и собирались прийти на фольварк походным порядком. О том, что они знали, что на фольварке стоит русский кавалерийский полк, свидетельствовали сигнальные дымы, и зажечь их было некому, кроме хозяина фольварка и его сына. И Вяземский и Дрок догадались об этом, и Вяземский выполнил слова Дрока направить к дымам с облавой по одному отделению.

Вяземский наблюдал. Он видел, как Дрок стал уходить вправо, увлекая за собой № 1-й и № 3-й эскадроны, а фон Мекк влево, и за ним пошли № 2-й и № 4-й эскадроны. Германцы не ждали контратаки. Дрок и фон Мекк врубились в германскую флангу, когда батальонные колонны ещё до конца не успели перестроиться, и теперь германцы палили беспорядочно.

Вяземский наблюдал пятнадцать минут: эскадроны смяли фланговые построения германского ландверного полка, повернулись навстречу друг другу и уже добирались к середине, перемалывая противника с двух сторон, как сближающиеся газонокосилки. Было ясно, что ландверный полк практически уничтожен. Теперь самое главное было не попасть под огонь германских пулемётов при отходе к своим позициям, но Дрок и фон Мекк, прорубившись, погнали германца на запад, а через полверсты они развернули коней и Дрок стал уходить на северо-восток, а фон Мекк на юго-восток, оставляя луг пустым, усеянным трупами. Это было единственно правильное решение, потому что германцы начали обстреливать луг. Но Дрок растворился в березняке на севере от усадьбы, а фон Мекк в березняке на юге. Вяземский наблюдал ещё пятнадцать минут, чтобы германцы не начали второй атаки, и спустился с берёзы. Рядом с Щербаковым уже стоял связанный верёвками лет шестнадцати сын хозяина фольварка.

– Повесить! – коротко приказал Вяземский и запрыгнул в седло. И тут он увидел, что никто из драгун не пошевелился исполнить его приказание, и вдруг услышал из-за спины:

– Можно я, ваше высокоблагородие?

Вяземский обернулся, к нему шёл драгун, но Вяземский его не узнавал.

– Ваше высокоблагородие, это я, вахмистр Жамин.

У Жамина были чёрное лицо, чёрные руки, он был без ремня, без карабина, в руках держал черенок от лопаты, шинель на нём была обгоревшая и оборванная, а левый сапог висел голенищем, порванным по шву.

– Они на моих глазах положили почти двести человек, ваше высокоблагородие, пятый и шестой эскадроны и почти што весь обоз, живых осталось четверо – кузнец и три коновода… остальные тама. – Он махнул рукой на окопы, воткнул черенок в землю и вынул из кобуры револьвер. – Пойдём, што ли? – не дожидаясь ответа Вяземского, мотнул он головой немецкому юноше.

19 апреля 1915 года из района между городами Горлице и Тарнов восточнее Кракова объединённые войска Германии и Австро-Венгрии начали наступательную операцию, которая получила название Горлицкого прорыва, за несколько дней распространившуюся по всему фронту.

Письма и документы

Многоуважаемый, любезный Федор Гаврилович!

Пребываю на Вас в глубокой обиде. Написала Вам уже два письма (это второе), а от Вас не получила ни одного. Наверное, Вы сильно заняты на войне.

Погоды у нас стоят хорошие, март замело снегом и метелями, а сейчас вёдро и по всей Твери звенит капель, и птички поют. Волга местами вскрылась, и рыбаки цедят её сетями, рыбы много. Сейчас, наверное, Вы с Вашим родителем уже привезли бы много рыбы, правда её сейчас откупщики берут за безценок, потому что рыбы много, но и требуется для войны тоже много. Много откупщиков приехали из Петрограда и Москвы. А тятя Елены Павловны захворал, и Елена Павловна бросила все свои дела и не позволяет никому ухаживать за тятей, только оне и я. Даже докторов повыгнала. Тятя сильно кашляет, видать угораздило на Волге простудится. Но ничего, даст Бог, поправится.

В Твери страшно. Почти что все гимназии и другие большие и господские дома отдали под госпиталя, и по городу разгуливают бравые офицеры и унтеры, только кто без ноги, кто без руки.

Пока тятя Елены Павловны не хворал, Елена Павловна много и со мною трудились в госпиталях, на сестру милосердия она учиться не стала, крови боится и я с ней. Поэтому мы и я с ней сделались учительшами для раненых нижних чинов и унтеров, тех, что не очень сильны в грамоте. Так за Еленой Павловной, нашей красавицей, прямо хвостом потянулись офицеры, те, которые могут ходить и разговаривать. Так Елена Павловна вся расцвела, а ещё она для тех, кто офицеры не очень раненый, устраивает учебные курсы танцев, только не танго и польку-бабочку, а вальс, падепатинер, падекатр, но для тех, кто может сам двигаться. Доктора на неё не нарадуются, как она помогает выздоравливать бедным раненым. И сама Елена Павловна очень от этого расцвела. Так на неё все заглядываются, особенно те офицеры, с которыми она по-французски разговаривает. Может с ними по часу разговаривать.

Вы там на войне особо не храбритесь. Сейчас мужчин, особенно здоровых всё меньше с войны приходит, всё больше больных, увечных и раненых. А каких мы раненых видим, страх один. Так что Вы не особенно подвергайте себя военной опасности.

Один офицер, сильно раненный письма пишет Елене Павловне, такие грустные, жаль одна. Доктора говорят, что не жилец он, но Бог даст, выживет. Тогда Елене Павловне будет большая радость. Как и за всех.

Есть тут один раненый, поручик, молоденький такой, просто красавчик. Елена Павловна душилась, когда мы в госпиталь ходили, я за ней по проходу между кроватями иду, а он прямо за ней носом-носом, потому что у него глаз нет и он в повязке. Я сказала Елене Павловне, и она перестала душиться, так он попросил снова душиться, он говорит, что так и видит её красавицей по её запаху. Его зовут Георгий. Фамилию не знаю, знаю только, что он прибыл из-под Львова.

Вы уж, Федор Гаврилович пишите нам, что Вы живой и здоровый, чтобы не было волнений, а то мы в госпиталях такого насмотрелись, не приведи Господь.

Желаю Вам счастья и военной удачи.

Пишите!

Серафима.

15 марта 1915 года г. Тверь.

* * *

Здравствуй моя дорогая

Ксенюшка-княгинюшка!

Прости меня за то, что так редко пишу. Твои письма получил все, что ты написала в марте месяце. Очень волнуюсь и переживаю, как твое здоровье. Про себя писать почти нечего, радовать цензуру, что у них много важной работы. Почти всё время передвигаемся то с севера на юг, то с юга на север.

Ты писала, что видела полковника на белом жеребце. Весьма вероятно, что это наш командир полка полковник граф Розен, Константин Федорович. Хороший был командир, воспитал полк весьма профессионально. Мы от офицерского собрания написали ему представление к награде на Св. Анны II степени с мечами. Только волнуемся, как там наши тыловые и штабы этим распорядятся. И через друзей бывшего своего Кавалергардского полка походатайствовать не могу, хотя воюют рядом. Не так давно видел генерала Казнакова, ты его помнишь, начальника сводного гвардейского кавалерийского корпуса, видно, что устал. Я хотел ему сказать про полковника Розена, но понял, что ему не до этого. Себе пообещал, что буду писать наградные на Розена, пока не получу известие, что Константин Федорович награду получил. Буду настаивать. Поговорить бы об этом с Великим Князем Н. Н., но пока в Ставку являться нет повода и причин.

Про Стрельцова ты интересно написала! Что это он переоделся в другую форму? Да ещё морскую! Интересно, где он сейчас, в Петрограде ли? Хотя нет, ты же написала, что уехал в Ревель. Очень непривычно писать «Петроград» вместо «Санкт-Петербург». Странно, вместо города Св. Пётра, получился просто «город Петра». Думаю, Петр Великий таким понижением статуса остался бы недоволен.

Как наш мальчик? Ты пишешь, что растет крепкий. Это меня радует.

Но главное сейчас для меня – это ты. Это – вы! Ты же меня понимаешь?

Привет моей дорогой тетушке и Софье, они, действительно, похожи на сестер. Вот, что значит так долго жить в одном доме.

Твой Аркадий.

18 апреля 1915 года.

* * *

Генерал-квартирмейстеру

Северо-Западного фронта генерал-майору

Пустовойтенко М.С.

Рапорт

Сим имею честь донести, что прослужив в 22-м драгунском Воскресенском полку полковника графа Розена с июля 1914 года по апрель 1915 года нашел, что порядок в полку по мере хода войны на глазах расстраивался и пришел в негодность в виду социалистических настроений в нижних чинах, чему способствовало поверхностное отношение к Уставам со стороны некоторых офицеров, в частности, ротмистра Дрока и ротмистра фон Мекка. Особенно в отрицательную сторону в сём выделялся и выделяется поручик Рейнгардт. По моему мнению, поручик Рейнгардт социализировался окончательно и ведет политику заигрывания с нижними чинами в ущерб строю и дисциплине. После ранения и отбытия из строя полковника графа Розена подполковник Вяземский имеет многие трудности в командовании армейским драгунским полком, поскольку прибыл из гвардии ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА т. е. из обстановки сугубой дисциплины и в строгом понятии офицерской чести.

Доношу в связи с личным пониманием соответствия понятия офицерской чести условиям выполнения долга офицера в борьбе с врагом РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ.

Прошу доложить об обстановке в полку Верховному Главнокомандующему ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУ ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ НИКОЛАЮ НИКОЛАЕВИЧУ.

Корнет Введенский.

23 апреля 1915 г.

* * *

Главнокомандующему Северо-Западным фронтом ген. от инфантерии Алексееву М. В.

МНЕНИЕ: весьма сомнительное донесение корнета Введенского в виду героического поведения 22-го драгунского Воскресенского полка с самого начала компании. Однако в связи с упоминанием корнетом Введенским «социалистических настроений в нижних чинах», следовало бы обратить на это особое внимание. С отправкой донесения в Ставку думаю погодить. Корнета Введенского предлагаю определить по транспортной или санитарной части.

Для дальнейшего исполнения и разбирательства рапорт передать в жандармское отделение фронта.

Генерал-квартирмейстер штаба

Северо-Западного фронта ген-м Пустовойтенко М.С.

26 апреля 1915 г.

* * *

РЕЗОЛЮЦИЯ:

Ув. Мих. Саввич!

Сделайте внушение доносителю за подачу рапорта через голову. Кто этот корнет Введенский?

С Вашим мнением согласен.

Определите, как считаете нужным.

Алексеев.

Многоуважаемая Т. И.

Что я делаю? Какая Т. И.? Где она – Т. И.? Сколько я ездил по крепостям! И в Гродно и в Ковно! Нигде ее не нашел! Везде говорили, что вот она была и вот она уехала с очередным госпиталем то в Москву, то в Киев, то в Питер! Противное слово! Такое впечатление, что сдали город! Был Санкт-Петербург, а сдали, и получился Петроград. Уже скоро год, как переименовали, а не могу привыкнуть! До сих пор ходит шутка, что, мол, а Петергоф переименовали в «Петрушкин двор»! Так, что ли?

А может это и хорошо, что Т. И. нигде нет. Дак, как же нет, когда есть!!! Её даже вахмистр И. Четвертаков видел и это в самый обстрел Осовца!!! Это уму непостижимо! Гнать надо баб с фронта! Гнать! Нечего им делать среди мужского зверя, половозрелым самкам!

А как гонят из фронтовой полосы, местных. Это кому же в голову взбрело снимать и переселять и эвакуировать местное население таким образом? По одним и тем же дорогам навстречу войскам??? Ни этим толком в тыл не уйти, ни войскам на фронт!

А что на фронте?

Не то, что писать, а сказать больно!!!

19 апреля германцы и австрийцы в районе Горлице прорвали фронт и за 5 дней от 3-й армии Радко-Дмитриева ничего не осталось! Хорошо, хоть 8-я Брусилова устояла!

И нас обстреляли. Никогда не забуду этого обстрела. Перемешать два эскадрона и обозных с землей на протяжении версты. Даже хоронить было нечего, так тонко перемешали человецев с землей. Одну только голову нашли. На березе. Прости Господи! Береза из одного ствола на высоте трех саженей разрослась в три стороны и между ветками засела голова. Улыбается. Без зубов. А глаза ещё блестят. Вот что, значит «И глазом моргнуть не успел»! Только его одного и опознали! Тонко-тонко так перемешали, граблями подгрести и могила готова – втыкай крест! Но велика больно: шириной в три ста саженей и длиной – верста! Могилка! Поговаривали, что Вяземский хотел застрелиться. Не верю – не тот человек. Полк всё-таки свою задачу выполнил, порубили ландверных целый полк, почти три батальона. Одними шашками! Вяземского вызывали в Седлец в штаб СЗ фронта. Докладывал лично Алексееву. Сказывали, что тот прослезился и вывалил пригоршнями «Егориев» на раздачу нижним чинам. А тем, кто остался в траншеях, хватило одного креста – деревянного! Отец Илларион молчал три дня, пил потихоньку, спирт-то у меня! И я с ним! Вяземский, Дрок и фон Мекк получили по Владимиру с мечами. Однако радости на их лицах я не видел. А генералы, как сказал Дрок (всё же простота не хуже воровства), «глаз не кажут», стыдно им, что ли за то, что так воюем. Рузский вовремя заболел! В 14-м на чужом рожне в рай въехал! Львов обошли и отогнали австрияка брусиловцы, а войско Рузского в него пустой и вошло! Так говорят! И повысили Рузского с командующего 3-й армией до командующего Северо-Западным фронтом, а ему батальоном командовать! Не более! Так говорят господа военные. И Императрица… слухи один отвратительней другого! Слишком много слухов. Снова взялись за шпионов, то немцы, то евреи. А они-то, главные шпионы, ка бы не в самом Питере! Над всеми висит тень полковника Мясоедова. Сухомлинова в вой сках ненавидят, и есть за что – у артиллерии три снаряда на всю дневную стрельбу (на сутки), не хватает патронов, пополнение приходит «сама четыре, сама пять», то бишь одна винтовка на четверых, а то и на пять человек.

Наша армия ползёт на северо-восток в район Шавли (местные называют – Шауляй) и к Риге.

Полк пострадал, потому что казаки не пошли в глубокий рейд и прозевали крупнокалиберную артиллерию. Хваленые!

Должны уйти на пополнение и отдых. Но пока стоим.

Вяземскому и фон Мекку даны отпуска по очереди. Дрок отказался. Сначала должен был ехать Вяземский, его жене рожать. За себя назначил Дрока. Фон Мекк, было, заревновал, хотя всё по уставу. Но, ничего, ненадолго, спирт-то опять-таки у меня! И батюшка, конечно, миротворец. Так что ледок растаял, под спиртом-то! Но Вяземский получил письмо, что событие ожидается во второй половине мая, это акушер так сказал (акушер, а не Господь Бог). И в отпуск завтра или послезавтра поедет фон Мекк, а обидой перекинулись, как в лаун-тенисе. Люди, одно слово, а ещё полагают кому, когда рожать!

Дрок рассказал, что 28 апреля в штабе фронта наткнулся на Введенского. У того уже висит Станислав III степени и ходит с прямой спиной. Всё-таки он не Homo Sapiens, а Homo Erectus (на то они и гениталии, чтобы распрямляться).

30 апреля 1915 года.

Шавли.

Май

Предложение об отводе на отдых было долгожданным, оно поступило в последних числах апреля. Неожиданной была реакция главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала от инфантерии Алексеева. Командующий 5-й армией генерал Плеве в Седлец в штаб фронта не смог приехать, хотя именно он вызывал Вяземского, поэтому доклад о деле 19 апреля и обстановке на боевом участке принял лично Алексеев с генерал-квартирмейстером Михаилом Саввичем Пустовойтенко.

Вяземский ехал с твёрдой уверенностью, что за потери в деле 19 апреля его снимут, однако всё прошло не так. Потерю не зачли, а зачли разгром германского ландверного полка и сведения, которые подполковник привёз о противнике. Вяземскому даже показалось, что Алексеев был готов прослезиться, когда он завершал доклад о бомбардировке и закопанной в землю учебной команде и обозе, то есть о гибели двухсот человек.

У Алексеева было заметное косоглазие, и по привычке, видимо ещё с детства, он прятал глаза за очками или старался смотреть немного боком.

– Да, голубчик, это всё печально! – Алексеев сел за свой стол и вытащил коробку. – Здесь награды для нижних чинов, раздайте от моего имени по вашему усмотрению, и вот это для вас! – Алексеев вынул ещё три коробочки меньшего размера. – Вам, Аркадий Иванович, вот это!

Михаил Васильевич встал, подошёл к Вяземскому и подал коробочку:

– Тут, голубчик, Владимир с мечами, вы уж как-нибудь сами прикрепите, и я слышал, что с вами ещё офицеры?..

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– Пригласите их.

Адъютант вышел, и к Вяземскому с поздравлениями подошёл Пустовойтенко:

– Очень рад, Аркадий Иванович! Я внимательно изучил ваш доклад. Потери – это, конечно… Но куда от них деваться?.. Война есть война, однако ваши действия, ваша решительная атака… Благодаря вашим действиям было сорвано наступление целой дивизии, и генерал Плеве лично вас отметил. Теперь очевидно, что после ранения Розена вы полностью взяли полк в руки.

– А Розен? – этот вопрос Аркадий Иванович хотел задать, но не знал как, а тут он вырвался. И вмешался Алексеев:

– На Розена пришли две бумаги, одна ваша, а другая… – Алексеев запнулся. – И не дай бог вам её увидеть… Мы все документы переслали в Петер… тьфу, чёрт, чуть с языка не сорвалось… в Петроград.

Вяземский не знал, что сказать, какая другая бумага, откуда?..

Через секунду в кабинет вошли приглашённые: мешковатый Дрок и щёголь фон Мекк.

* * *

Введенский был сегодня без дела.

Так продолжалось уже двадцать дней. Он даже не знал, в каком кабинете для него определено место, потому что об этом никто ничего не говорил. Безделье, конечно, огорчало, а с другой стороны, он уже начал отвыкать от неудобств каждодневной седельной жизни, которой жил до этого, уже перестал вздрагивать от громких звуков, но не привык к тому, что каждый раз, проходя мимо зеркала, что в гардеробе штаба, что дома, видел на своей груди орден Святого Станислава III степени.

В штаб фронта он в течение суток был переведён из крепости Ковно, штаб располагался на окраине маленького польского городка Седлец недалеко от железнодорожной станции. Это было удобно в смысле коммуникаций, но далеко от его квартиры, которую он снял в центре у пожилой вдовы. Хотя городок был настолько невелик, что слово «далеко» в нём было мало уместно.

Офицеры штаба особого интереса к Введенскому не проявляли, но он уже понял, что это не по его причине, а просто все заняты и часто менялись, не успевая друг к другу привыкнуть. Последняя большая замена случилась в половине марта, когда на место главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского получил назначение генерал Алексеев.

Сегодня было 8 мая, а что-то интересное для корнета произошло 28 апреля: тогда в штабе фронта появились подполковник Вяземский и ротмистры Дрок и фон Мекк. Но корнет видел их мельком, после устроенного ему прощания офицерами полка он не стал бросаться бывшим сослуживцам на шею.

А также 6 мая, то есть позавчера.

После прибытия к новому месту службы и немного освоившись, а главное, когда нанял квартиру, Введенский написал донесение о положении в полку и подал его в делопроизводство генерал-квартирмейстера. И стал ждать. Позавчера, 6 мая, его вызвал сам генерал-квартирмейстер Михаил Саввич Пустовойтенко и принял без промедлений, поэтому долго томиться в приёмной не пришлось.

Генерал сидел за столом, он кивнул на приветствие корнета и протянул бумагу.

– Вы определены по управлению воинских сообщений, – сказал Пустовойтенко. Когда он говорил, то смотрел на Введенского, и лицо у него, как это обычно бывает у людей, двигалось, не двигалась только золотая оправа пенсне на витом тонком шнуре и огромные стреловидные, торчащие в стороны усы, это поселило в душе корнета тревожное ощущение. – Предписание передадите и получите уточнение, чем вам будет нужно заниматься. Можете идти.

– Слушаю! – сказал корнет и уже повернулся кругом.

– Вам этот орден, господин корнет, пришёл по представлению полка за Лодзь. Идите.

Сказано было в спину, коротко, Введенский обернулся, но только увидел склонённую к документам голову генерала.

С предписанием он пошёл в управление воинских сообщений, там было велено всё отдать в делопроизводство. Введенский исполнил и стал ждать. Сейчас он ждал уточнений относительно дальнейшего назначения, а до этого ждал, что будет сказано и сделано по существу написанного им донесения.

От предложенного хозяйкой пансиона – утренний чай и завтрак – Введенский отказался, потому что уже к этому времени должен был находиться в штабе. Штабные офицеры довольствовались в собрании, и Введенский принуждён был согласиться, хотя и через силу – уж очень ему «соборность» надоела в полку. А обедал он сам.

Он ждал закусок.

Закуски были принесены – нарезанная большими кусками фаршированная щука, воздушный белый хлеб и маринованные овощи. Маринованных овощей до приезда на службу в Польшу Введенский не знал, в России овощи были квашеные. Корнету сразу понравился острый вкус винного уксуса и четвертинки полупрозрачного в нём лука, под эту закуску можно было съесть всё, что угодно.

Хозяин заведения, вполне цивилизованный местный еврей в длинном, до пола, белом переднике, в жилетке и бабочке, ещё не старый, лет не более сорока, очень любезно его принял и предложил заодно быть комиссионером: «пошить» новый мундир, обновить амуницию, достать шёлковое бельё и многое другое, и всё по очень сходным ценам. Введенский согласился и на четвёртый день полностью переоделся. Еврей предложил туалетную воду и мыло № 4711 поставщика Двора Его Императорского Величества г-на Брокара и К°, и на пятый день корнет забыл про дым от костров и запах навоза. Ещё Введенский освободился от удобства пользования услугами денщика. Это удобство он воспринимал как относительное, потому что ему достался хохлацкий парень, тугодум и неумеха. Зато от господина Барановского каждое утро прибегал мальчишка, приводил в порядок мундир корнета и сапоги, а сколько это стоило, Введенский даже не интересовался, потому что всё входило в стоимость очень недорогих обедов и других услуг. Денщиков Введенский не любил, те подслушивали и подсматривали за «барами», своими господами, и потом всё несли в полк и там врали. Он старался не пользоваться услугами своего денщика, другие денщики об этом скоро узнали, и старый служака Розен высказался по поводу того, что он не потерпит в своём полку либерализма. Поэтому Введенскому пришлось изворачиваться, что он услугами своего Хв э дора якобы пользуется, на самом деле он позволял ему только чистить сапоги, не самому же возиться с присохшей вперемежку с навозом глиной, удовольствия это не доставляло.

Заведение господина Барановского имело претензию на шик и называлось «Ресторан Бельведер». Внутри всё было устроено вполне любезно для русской привычности: у входа стоял медведь с подносом и пыльной рюмкой, обозначавшей возможность подношения за счёт заведения; на стенах висели головы убитых коз, оленей и даже зубра, шерсть на них была с заметными проплешинами, то есть трачена молью, и стеклянные глаза не блестели, запылённые и давно не тёртые тряпкой. Это если приглядываться! А если не приглядываться, то кормил господин Барановский вкусно и сначала пытался присесть за стол рядом с новым клиентом, но Введенский так на него посмотрел, что Барановский встал и сделал вид, что это произошло случайно и больше не повторится.

Господин Барановский предложил и девицу. В мирное время это было в порядке вещей, но после «шпионского дела» полковника Мясоедова Введенский опасался.

Сегодня всё было как обычно, Барановский поклонился, обмахнул тряпкой чистую скатерть, отодвинул стул и подал меню, но и немного странно, Барановский отчего-то нервничал. Он подходил слишком часто и интересовался, хороша ли еда и достаточно ли крепок «чай». Введенский уже хотел его, как говорили драгуны, «шугануть», но Барановский задал последний вопрос, сделал шаг в сторону, и из кухонной двери вышла еврейская девушка необыкновенной красоты. Введенский, как только увидел её, замер и не заметил, что исчез с глаз Барановский.

Девушка просто встала перед дверью. На ней было обыкновенное коричневое платье, не длинное, чуть ниже колен, на ногах коричневые нитяные чулки и домашние туфли, волосы – роскошные, чёрные, копной, перетянутые алой лентой. Она стояла и смотрела корнету в глаза. Это был странный взгляд, слишком прямой, не свойственный еврейским женщинам, которые вели себя скромно, если с кем-нибудь не ругались. А еврейских девушек Введенский почти никогда не видел, их прятали от нескромных взоров русских офицеров. Русские нижние чины ни на кого не обращали внимания, потому что, служа на чужбине, они мечтали о своих русых и толстопятых бабах и девках, где-нибудь на Брянщине или Смоленщине; зачем им были нужны иудейки.

– Её зовут Малка, но она будет откликаться на Машу или Марию, и она ни слова не знает по-русски, а пан офицер, если я правильно понимаю, не знает нашего жаргона и не силён в польском. Ей только-только исполнилось тринадцать лет, яблочко не надкусанное!

Теперь Введенский увидел нежный румянец на чистых щеках Малки и под платьем маленькие груди. У него не стало аппетита. Он не знал, что сказать.

– Если пан офицер купит ей несколько нарядов и заплатит её родителям сто пятьдесят рублей ассигнациями или сто рублей серебром… Я уже присмотрел для пана офицера квартирку, хозяйка пана офицера очень строгая вдова… Если пана офицера это устраивает, Малка, то есть, извините, Мария уже сегодня будет его ждать…

Введенский услышал всё отчетливо, Барановский стоял за спиной – вот куда он делся, недалеко – и шептал прямо в ухо. Введенский вдруг почувствовал, что у него стали горячими и влажными ладони, а в животе образовался холод, совсем как перед атакой. Он почувствовал слабость в ногах и страх. Малка повернулась, ушла в дверь, и дверь тихо затворилась. Барановский нежным движением налил из чайника водку, не плеснув, и будто его и не было. Введенский сидел в пустоте с пустой головой, не дотронувшись ни до водки, ни до закуски. Вдруг звякнул колокольчик, распахнулась парадная дверь, и в заведение с шумом вошёл вестовой из штаба. Он чуть не столкнул медведя, но успел подхватить падавшую на подносе рюмку и стал смотреть по залу. Введенский шестым чувством понял, что это по его душу, вестовой увидел корнета и открыл рот для громкого доклада, но корнет махнул на него рукой, положил на стол деньги и вышел.

На улице, едва поспевая за вестовым, он даже не пытался освободиться от видения, которое было только что, но почувствовал, что страх исчез. Пока шли к штабу, Введенский пришёл в себя. «Ух!» – сказал он и мотнул головой. Он ещё не видел такой красоты и вспомнил Суламифь, когда та, выйдя из виноградника, открылась молодому царю Соломону. И тут он понял, что, наверное, есть красота по Тургеневу, есть по Блоку, а есть по Куприну: Суламифь, по его воображению, была точь-в-точь как Малка – чистая вода.

Причина вызова оказалась простой: через полчаса уходил поезд в Гродно, и Введенский должен был туда ехать для вручения наград в гродненском крепостном лазарете.

Через четыре часа поезд в три вагона транспортного управления штаба фронта уже был в Гродно. На перроне пассажиров встретил адъютант коменданта крепости, транспорт стоял наготове, и пассажиров развезли по их назначениям. Введенский и его спутник, военный чиновник медицинского ведомства, за весь путь, кроме «Здрас-сте!», не проронивший ни слова, были определены прямо в госпитале – обыкновенной солдатской казарме из тёмно-красного кирпича, где им выделили две крохотные комнатки с мебелью, состоявшей из железной кровати (одна), тумбочки (одна) и стула (один), в углу комнат ещё стояло по вешалке (одна). Вся мебель была перечислена в застеклённой рамке, висевшей рядом с входной дверью (одна).

Пока ехали в Гродно, чиновник всю дорогу разбирал бумаги, бумаг было много, и он был занят, поэтому молчалив. Из сундучка, похожего на погребец, он доставал медаль или орден, подбирал под награду соответствующий документ и аккуратно складывал. В середине пути он поднял на Введенского глаза, вздохнул, показывая, что никак не может оторваться от своего занятия, и сказал только то, что на всё про всё у них завтра будет час сорок минут и в полдень они должны сесть в обратный поезд. Введенского это: и краткость поездки, и обоюдное молчание – устраивало, он видел перед собою Малку.

На следующий день рано утром медицинский персонал крепостного лазарета и нескольких санитарных поездов, почти сто человек, были построены в актовом зале офицерского собрания. Присутствовали заместители коменданта, крепостные инженеры, интенданты и артиллеристы, их жёны; на хорах, настраиваясь, посвистывал и посапывал духовой оркестр. Введенский, который должен был от штаба фронта сопровождать коменданта крепости и подавать ему награды, понял, как вовремя он сменил старый мундир на новый.

Его вчерашний сосед по купе, чиновник медицинского ведомства, пришёл на церемонию намного раньше, в его обязанности входило построить награждаемых по списку наград.

Церемония была торжественная. Как только комендант вошёл в залу, оркестр грянул. После гимна комендант сказал речь, пошёл по ряду, и после каждого вручения креста или медали оркестр играл два такта туш. Введенский шёл за комендантом слева на полшага сзади, за ним двигался чиновник с погребцом. Тот уже знал награждаемых в лицо и безошибочно подавал награду Введенскому вместе с наградным листом. Комендант принимал медаль или крест из рук Введенского, чиновник шептал фамилию награждаемого корнету, тот негромко произносил её коменданту, комендант в свою очередь произносил фамилию громко и пытался приколоть награду на мундир, а когда это не получалось, отдавал в руки. Так было с кавалерами, а вот с дамами, сёстрами милосердия, было не так: комендант норовил сам приколоть награду на грудь сестры милосердия, и тогда у него начинали дрожать пальцы. Введенский это видел и вот-вот ждал, что кто-нибудь прыснет, он был так озабочен этим опасением, что на награждаемых не смотрел, а смотрел только на руки коменданта.

Когда был награждён последний, комендант шагнул назад и глянул на оркестр, оркестр заиграл гимн. Введенский шагнул тоже и только тут смог оглядеть награждённых. Прямо перед ним стояла сестра милосердия, она благодарно смотрела на коменданта, и Введенский увидел, что в её глазах дрожит по слезинке, и тут же увидел, что награда у сестры милосердия уже вторая. Он попытался вспомнить её фамилию, но не смог и не мог, потому что во всё награждение был отвлечён на мысль о возможном конфузе с дрожащими пальцами коменданта.

«Чёрт! – подумал он. – Как же хороша!» Введенский не сводил с неё глаз.

Гимн кончили, в залу вошли денщики с шампанским, публика смешалась, Введенский подхватил два бокала и подался к ряду награждённых, но увидел, как какой-то плотный, лысоватый пожилой медицинский чиновник, стоявший, видимо, всю церемонию среди гостей, машет рукой то одному из награждённых, то другому, на его зов, в числе вызываемых, откликнулась дважды награждённая сестра милосердия, и через несколько секунд чиновник и те, кого он позвал, повернулись к коменданту крепости и поклонились. Комендант встречно раскланялся, пожал руку чиновнику, и чиновник вывел всех из залы, человек десять. Введенский так и остался стоять с бокалами.

– Гродненский санитарный поезд номер один, – услышал он из-за спины. Он повернулся, перед ним улыбался его сосед по купе. – У них было времени всего полтора часа, поэтому церемонию пришлось проводить так рано. Они через десять минут отправляются.

– Куда? – Введенский держал бокалы и не знал, что с ними делать. Сосед взял один:

– Позволите? – Он отпил и произнёс: – Сие нам неведомо, коллега. Героический поезд, надо сказать! Вы видели ту сестричку, с двумя Георгиевскими медалями?.. Мадемуазель Сиротина, Танечка, героиня на весь наш фронт!..

Введенский хотел кивнуть, но не успел.

– …Однако дело сделано, и теперь можно немного отдохнуть и даже поговорить. Наш поезд через сорок три минуты. Вы успели позавтракать?

Вчера молчаливый, чиновник сегодня оказался очень разговорчивым. Когда они вышли из залы, тот наконец представился. Таким образом, получил возможность представиться и Введенский. А чиновник, сказав, что про Введенского всё знает, начал рассказывать о санитарно-транспортном обеспечении Северо-Западного фронта. Оказалось, что это очень скучно, а санитарно-транспортное обеспечение огромно.

– Десятки, а то и сотни санитарных поездов: и именные их величеств и высочеств, и Государственной думы, и земские, и Союза городов, и персональные членов Государственной думы, и полевые и крепостные госпиталя и лазареты, и первой и второй очереди, и тыловые госпиталя… – Где-то в этом месте, глядя в тарелку и, поедая яичницу с жареным луком, Введенский перестал слышать собеседника. Он видел перед собой еврейскую красавицу Малку в накидке сестры милосердия. Он хотел увидеть другую, ту, что сегодня почти что из его рук получила вторую награду, Таня, кажется, Татьяна… но вместо неё видел Малку.

– И всё это, уважаемый коллега, пустые хлопоты!

Это Введенский услышал и посмотрел на собеседника.

– Нету хороших организаторов, врачи есть, сестры милосердия есть, вы сами видели, а организаторов – нету. Вот помню случай, когда германец в конце января сего пятнадцатого года надавил на Десятую армию… ещё в самом начале, ещё когда Двадцатый корпус генерала Булгакова только-только начал движение назад…

– Помню, – вдруг неожиданно для себя включился в разговор Введенский, – это перед разгромом в Августовском лесу…

– Совершенно верно, но вы, вероятно, осведомлены о военной части операции…

– Да, – кивнул Введенский.

– А я веду речь о медицинской части… я-то ведь служу по медицинской части, как-никак… Я тогда служил при штабе Десятой армии у барона фон Будберга Алексей Палыча.

Введенский обнаружил, что в его тарелке кончилась яичница, надо было ждать чай, и он стал слушать.

– Состояние дел складывалось очень скверное, ну, вы, наверное, помните, как это было…

– Что-то помню, – ответил Введенский для приличия, потому что он ничего не помнил, январь и февраль для него прошли в ожидании решения его вопроса и перемещениях полка из одного места в другое.

– Ну, тогда вы должны помнить, что… – Чиновник глянул в глаза Введенскому и почему-то осёкся. – Короче говоря… к чему я это всё…

– Организаторы! – Напомнил ему корнет.

– Ах да! Организаторы! Так вот, мы, по тому состоянию, в котором уже была Десятая армия, написали, а Будберг подписал приказ о передаче наших раненых и тифознобольных германцу, это соответствует Женевской конвенции. Тогда этот тяжёлый груз был бы с нас снят и войска могли бы отступить, выровнять линию и правильно организовать дальнейшие действия, чтобы не попасть в мешок, и, глядишь, не было бы августовской катастрофы, но тут вмешался патриот Гучков, от всей души не уважаемый мною Александр Иванович…

Введенский удивлённо повёл бровью.

– Не удивляйтесь, коллега, не удивляйтесь! Гучков всем своим политическим весом навалился на нашего командующего армией генерала Сиверса, а он, то есть Гучков – и член Государственной думы, и Главноуполномоченный Красного Креста, и… и уверял нашего командующего, что недопустимо для русской армии бросать своих раненых и оставлять их неприятелю и что, мол, если Сиверс задержит отступление войск на линию выравнивания, он, Гучков, берётся за два дня эвакуировать всех раненых и тифозных в тыл… Представляете, какую политическую рекламу сделал бы себе этот деятель, Гучков, если бы ему это удалось?

Введенский молчал и слушал, ему просто было нечего сказать.

– И что вы думаете?..

Введенский пожал плечами.

– Он ничего не сделал и не мог, не мог же он своими руками расчистить железнодорожные пути, которые завалило снегом выше колёс… Триста раненых он эвакуировал, несколько тысяч достались германцу, а Двадцатый корпус генерала Булгакова на эти два дня задержался, не смог отступить и попал в мешок… Дальше вы знаете. А господину Пуришкевичу, чтобы заставить на узловой станции навести порядок между санитарными поездами, пришлось начальнику этой станции бить морду, только после этого что-то пришло в движение… А сколько раненых замёрзло в полевых лазаретах, а сколько случаев газовой гангрены… Только вот и надежда на таких сестёр милосердия, которые хотя бы на поле боя не оставляют раненых умирать и замерзать, на себе вытаскивают, своим горбом, честь им и хвала… хрупкие тела!.. – Чиновник достал откуда-то из-под стола флягу, налил в чайный стакан под самый край и выпил до дна мелкими глотками, отчего Введенского чуть не стошнило – из стакана остро пахло самогоном. Чиновник стал закусывать шумно и большими кусками, вытирая губы тыльной стороной ладони. Если бы он перед тем не заткнул за воротник огромную салфетку, его мундир был бы неоттираемо запятнан.

После третьего стакана, Введенский это увидел, чиновник захмелел. Введенский нашёл предлог и вышел в расцветающий молодой зеленью город. До отхода поезда в Седлец оставалось пятнадцать минут. Введенский думал ни о чём, ни одна мысль в его голове не останавливалась надолго, только в воображении, как из колоды карт, появлялись две дамы: одна брюнетка, другая – дама червей.

Через четыре часа поезд остановился у перрона Седлецкого вокзала. Введенский глянул на своего незадачливого попутчика, тот напился за завтраком и храпел так, что пришлось выйти из купе и простоять весь путь в коридоре у открытого окна. Но это было и хорошо, потому что Введенский понял, что, кроме как о медицине, а точнее, о её организационных провалах на Северо-Западном фронте, сосед ни о чём другом говорить не способен. Введенского это не интересовало вовсе, но пришлось бы из вежливости поддерживать беседу.

А у окна под ветерком так хорошо думалось.

И вспоминалось.

Полгода в полку со всеми военными тяготами и потрясениями он ни разу не вспомнил о своей прежней жизни. Полгода, с того момента, когда он честно всё описал маменьке, а она, в свою очередь, отписала своему старшему брату, дядьке Введенского, чиновнику Министерства внутренних дел в Петербург (черт побери, в Петроград), он ни о чём другом, кроме как о решении своего вопроса, не думал.

Теперь можно было.

И, стоя у окна, корнет Введенский вспомнил себя Петенькой Введенским летом в имении своего деда, отца маменьки, четырнадцатилетним гимназистом, влюбившимся на прудах, разделявших два имения, в дочку дедовой соседки Наташу Мамонтову. Наташа была старше, уже окончившая гимназию, почти взрослая. А может быть, уже совсем взрослая, по крайней мере, она Петеньку не замечала. Дед редко ездил к соседке, а когда ездил, Петеньку с собой не брал, а Петенька обнаружил, что Наташа ходит на пруды и с их стороны купается с мостков, иногда заплывает на середину, а потом сушит волосы на солнце, даже не думая о том, что у кого-то в округе может быть бинокль. Бинокль был у деда, и Петя умел им пользоваться. Пруды находились в полутора верстах от одного имения и от другого, в густом лесу. Наташа знала, что крестьяне сюда не заходят, только крестьянские детишки за грибами и ягодами, а из леса они её видеть не могли, и она не стеснялась. Очень стеснялся Петя Введенский, когда дед взял его к соседке и Петя встретился с Наташей за чаем. Петя краснел, ёрзал и не знал, куда деваться, а потом догадался, что о своём не очень приличном поведении известно только ему одному. Но всё равно было неловко. Однако оказалось, что догадка его подвела, когда, прощаясь, Наташа вдруг спросила, а бинокль у него хороший, новый, цейсовский? Но Петя даже не успел смутиться и застыдиться, потому что Наташа сделала гримасу, щёлкнула его по носу, повернулась и ушла в дом, а коляска уже была подана, и дед прощался с Наташиной матушкой, они ничего не заметили. Это было в самом конце прогретого солнцем, застывшего в жаре августа, и через несколько дней Наташа уехала в Киев.

Петя Введенский, то есть корнет Пётр Петрович Введенский стоял у окна и перебирал на пальцах, сколько же у него было женщин: Наташа Мамонтова, Малка и… Таня, Танечка, кажется, Татьяна Ивановна… Сиротина, сестра милосердия, героиня… Как сказал попутчик, о ней писали и в «Русском инвалиде», и в «Разведчике», и даже в «Московских ведомостях», потому что она была из Москвы. Введенский загнул три пальца… И это в его-то девятнадцать лет! Он улыбался. Он видел далёкие мостки, приближенные старым биноклем времён последней турецкой войны. Бинокль подрагивал, в глазах было мутно от волнения, но Петя видел белое тело Наташи, она стояла, она поворачивалась, она подставляла солнцу то спину, то грудь, она поднимала длинные волосы, пепельные на фоне глубоких тёмных зарослей ельника и светлой яркой зелени прибрежной бузины. Она их сушила. Она была… ясно, что тургеневская…

Вдруг он увидел на мостках не Наташу, а Малку… и в голове моментально сработался план.

Введенский сошёл с поезда, прошёл в штаб, обнаружил, что там никто его доклада не ждёт, по крайней мере, не интересуется подробностями, время было три с половиной часа пополудни, и он пошёл в «Бельведер». Барановский встретил его молчаливым полупоклоном, повторил в точности вчерашний заказ, от денег отказался, положил на мельхиоровом подносе конверт и ушёл. Введенский раскрыл – в конверте лежал ключ и записка с адресом квартиры, недалеко от его дома, где он снимал комнату у вдовы. Он сунул ключ в карман, а в конверт положил сто пятьдесят рублей и пошёл по указанному адресу. Двухэтажный дом с крыльцом и навесом напоминал ему, как и весь Седлец, его Тамбов. Он открыл ключом дверь и оказался в тёмных сенях. Он открыл дверь в комнаты, в гостиной было сумеречно и прохладно, в две внутренние комнаты были открыты двери, и в одной из них стояла Малка. Она смотрела на него меньше секунды и ушла в кухню. Введенский вышел в коридор и из гремящего носика умывальника вымыл руки и лицо. Когда вошёл в гостиную, стол был накрыт закусками, и стояла бутылка домашней водки. Помня, что Малка не говорит по-русски, он тоже не стал ничего говорить. Малка налила рюмку водки, Введенский выпил и закусил. Малка налила ещё, встала и пошла в спальню, дверь не закрыла, и Введенский услышал шорох платья.

Утром Введенский гладил Малку по лбу и щекам, Малка куталась в одеяло и смущалась, а Введенский продолжал её гладить. Он смотрел в её открытые глаза и напевал, то гладил её лицо, то щекотал под одеялом, Малка смущалась и хихикала, а он напевал:

Вечерком красна девица

На прудок за стадом шла;

Черноброва, смуглолица,

Так гуськов своих гнала:

Тега, тега, тега,

Вы, гуськи мои, домой!

Не ищи меня, богатый:

Ты постыл моей душе.

Что мне? Что твои палаты?

С милым рай и в шалаше!

Тега, тега, тега,

Вы, гуськи мои, домой!

Для одних для нас довольно!

Всё любовь нам заменит.

А сердечны слёзы больно

Через золото ронить.

Тега, тега, тега,

Вы, гуськи мои, домой!

Малка перестала хихикать, сдвинула чёрные брови, она внимательно смотрела, она сжала под одеялом кулачки на груди и слушала и вдруг сорвалась, вскочила с кровати, и босая и голая, заплясала, закружилась, подняла руками волосы, будто сушить, и запела:

Тега, тега, тега-а-а!..

Введенский увидел при свете её танцующую фигурку, гибкую и эластичную, кожу, матовую и смуглую, роскошные вьющиеся чёрные волосы; огромная сила выбросила его из-под одеяла, он дико заорал:

– Те-е-га-а-а!!! – и бросился к ней.

Они плясали и плясали и выдохлись. Малка повисла у Введенского на шее, уткнулась носом ему в ключицу, потом посмотрела в глаза тем первым прямым взглядом и поцеловала в губы.

После завтрака холодной курицей и яичницей с жареным луком и красным перцем, выпив чёрного кофе, Введенский, поцелованный и оглаженный любящим влажным взглядом, был нежно выпровожен за дверь. Он ничего не заметил, только увидел, что его сапоги блестят, начищенные.

Корнет томился целый день в штабе, вечером заглянул в «Бельведер», чтобы высказать благодарность, но разговор начал Барановский, он спросил, где пан офицер предпочитает ужинать: «здесь или дома», сначала Введенский замялся, а потом поделился, как со старым другом:

– Яблочко, пан Барановский, надкушенное, и лет ему уже пятнадцать… – Он хотел добавить, что, мол, это ничего страшного, что это его устраивает, что наряд он Малке обязательно приобретет на её вкус, но увидел, что Барановский сошёл с лица и поджал губы.

– Пся крэв! – прошипел он. – Ккуррва! Это им так не сойдёт! – Он осклабился Введенскому извиняющейся улыбкой и вернул пятьдесят рублей.

На квартире Малка ждала с ужином.

* * *

Разминулись всего на несколько часов. Уже после приезда в Шавли Аркадий Иванович Вяземский узнал, что ротмистр фон Мекк благополучно вернулся в полк. Аркадий Иванович с благодарностью подумал про Евгения Ильича Дрока, который, со свойственным ему спокойствием, высказался, что Вяземский может ехать в отпуск и ни о чём не беспокоиться, что барон не подведёт и вернётся вовремя.

Аркадий Иванович сидел неудобно на самом краешке полки, смотрел в окно и старался не слышать стонов раненых. Ранеными вагон санитарного поезда и весь поезд был заполнен. Воздух, несмотря на несколько открытых окон, стоял ядовитый от лекарств. Это было большой удачей – сесть в санитарный поезд, потому что отпуск, разрешённый Алексеевым, был всего две недели.

После вручения наград Дроку и фон Мекку Алексеев неожиданно поинтересовался домашними делами Вяземского, оказалось, что он знал, что супруга Вяземского на сносях. Этой осведомлённостью Алексеев подтвердил слух о том, что своими войсками он руководит лично и, как шептались, «вручную».

Вернувшись из штаба фронта в полк и посоветовавшись, решили, что сразу уезжать двум офицерам нельзя, и Вяземский отпустил фон Мекка, чтобы самому отбыть в середине мая. Отпуска были разрешены двум офицерам полка. Дрок отказался без объяснения причин. Вяземский решил, что возьмёт с собой денщика Павлинова.

Комендант железнодорожной станции Шавли долго перебирал листы назначений и, поджав губы, отрицательно поводил головой. Когда Аркадий Иванович уже ощутил душевную пустоту оттого, что сегодня он из Шавли не уедет, в кабинет вошёл военный чиновник медицинского ведомства и подал бумаги:

– Санитарный поезд Союза городов, номер…

Вяземский не расслышал номера, но увидел, что комендант что-то записал в большой толстой книге. Чиновник сел на стул, широко расставил ноги и повесил фуражку на колено. У него был вид очень уставшего человека.

– Слышал, у вас ждут отправки два генерала?.. – спросил он.

– Да, – ответил комендант, – оба в Москву.

– Это хорошо – и что генералы, и что в Москву… – отреагировал чиновник.

Вяземский удивился, чиновник это увидел.

– Значит, пойдём без задержек! – И он обратился к коменданту станции: – Да, господин комендант, у нас в операционном вагоне сломалась динамо-машина, пока что нет света, надеюсь, в дороге починим, хотя это не факт, поэтому, если у вас есть уже прооперированные, ампутированные… там, и так далее, в первую очередь заберём их.

– Где стоите?

– У чёрта на куличках!..

– Понятно, шестой тупик. Сколько возьмёте? Триста возьмёте?

– Нет, только двести, в Вильно отстегнули два вагона…

– К погрузке готовы? – Комендант задавал вопросы и не поднимал головы, а чиновник этого и не ждал. У Вяземского сложилось впечатление, что они, и комендант и чиновник, расстались только вчера, но он понимал, что это такой поток. Кончив оформлять бумаги, комендант попросил взять в поезд отпускника с денщиком. Чиновник согласился, только добавил:

– Но уж вы, господин подполковник, не обессудьте, место найдём, но без особых удобств. До Москвы?

Вяземский кивнул.

– Тогда прошу следовать за мной!

На железнодорожной станции Шавли встречались и расходились потоки пополнений, раненых и военных грузов. Первые разгружались, вторые грузились, третьи бывало, что и задерживались. Паровозы стояли под парами, составы по-живому подрагивали.

Перейдя уже через многие пути, обходя толпы раненых и колонны маршевых рот, чиновник остановился, вытащил из шаровар фляжку и протянул её Вяземскому:

– Коньяк, шустовский!

Вяземский не успел сообразить и отказался.

– Ваше право, – сказал чиновник, оглянулся по сторонам и глотнул. – Усталость, знаете ли! – И он представился: – Комендант санитарного поезда, а заодно главный врач Шаранский Вениамин Иосифович!

Вяземский тоже представился. Денщик Павлинов, следовавший за ними, сглотнул слюну, ему не предложили, и они пошли дальше. Уже почти выйдя к шестому тупику, где стоял санитарный поезд Союза городов, Шаранский оглянулся на Павлинова и сказал:

– Ты уж, голубчик, подсоби, ежли фельдшерам чего понадобится, договорились? Уж не отлынивай! В отпуске отдохнешь, доберёшь своё!

У врача был такой, несмотря на форменную одежду, гражданский вид, что Клешня позволил себе просто «агакнуть».

Когда поезд тронулся, раненые перестали стонать, но когда состав разогнался и пошёл ровно, отовсюду снова стали слышны стоны. Мимо Вяземского прошли сёстры милосердия, одна пожилая, другая помоложе, обе похожие на монашек, с блестящим металлическим ящичком в руках, они кололи раненых морфием, тех, кто особенно громко стонал. Вагон был целиком заполнен ампутированными. Главный врач Шаранский предложил Вяземскому разделить с ним купе, но Аркадий Иванович и тут отказался: доктор на ходу одну папиросу прикуривал от другой, и от него уже сильно пахло спиртным. От других докторов тоже. Сначала Вяземскому это показалось странным, что врачи-хирурги пьют, но когда он всмотрелся в их глаза, то увидел, что там зияет пустота, что они смертельно устали и что многие из-за усталости едва держатся на ногах. Тогда Аркадий Иванович подумал, что врачам простительно, потому что они каждый день отрезают смерть, отделяют её от жизни или пришивают жизнь, а от такого количества смертей не грех загородиться – она затягивает. Снимая у двери своего купе шинель, Шаранский оговорился, что один из хирургов обязательно не пьёт, потому что дежурит на экстренный случай. Потом выяснилось, что хирургов на весь состав всего три.

Старшая сестра милосердия повела Аркадия Ивановича между полок, довела до одной и показала. На полке вдоль стенки под окном лежал на спине закрытый под самое горло мужчина без ног, это было видно по одеялу, и половина полки была свободная, он был без сознания или спал. Аркадий Иванович замялся, ему не хотелось здесь садиться такому большому и такому здоровому, но сестра сделала своё дело и повернулась уходить, однако оглянулась и сказала:

– Офицер! В этом вагоне только офицеры.

Наверное, она подумала, что Вяземского могло не устроить соседство не офицера. Офицерский статус лежавшего был очевиден: и гладкая выбритость, и чистая, даже нежная, хотя и с загаром кожа на лице. Ампутированный спокойно, ровно дышал, и, казалось, даже не догадывался о своём тяжёлом увечье. Вяземский глубоко вздохнул и подумал про себя, что это странно, что у него в душе ещё шевелятся какие-то чувства, но всё равно он постеснялся сесть удобно и только присел на краешек полки.

До Двинска поезд шёл без остановок, и Аркадий Иванович дремал. Он всё же сел удобно и пожалел, что отказался от предложенного доктором Шаранским коньяка: мимо него продолжали ходить сёстры, они перевязывали то одного ампутированного, то другого, носили окровавленные бинты и большую банку с тёмной жидкостью и другую с какой-то вязкой мазью, из обеих банок остро пахло лекарствами. Сначала у Аркадия Ивановича была мысль, что, когда поезд тронется, он съест пару бутербродов из припасённого на дорогу, но запах лекарств напрочь отбил аппетит, и вот тут-то коньяк был бы кстати, однако с собой у него ничего не было, не просить же Шаранского. Аркадий Иванович с сожалением вздохнул ещё раз, когда вспомнил, что а ведь Дрок-то ему предлагал целую солдатскую фляжку коньяку, и где он только его доставал, откуда? Но это оставалось секретом ротмистра, и никто не пытался его разгадать, потому что Дрок всегда угощал и офицеры привыкли, что если рядом есть Евгений Ильич, то о коньяке можно не заботиться. Когда уже в полудрёме Аркадий Иванович вспомнил полк, он вздохнул так, как будто бы расстался с семьёй.

Железнодорожная станция Двинск разбудила его гомоном, свистками и стуками за окном. Через полчаса поезд тронулся, и Аркадий Иванович снова задремал, но очень скоро очнулся, потому что рядом, в полной темноте разговаривали два человека.

– А я, Володечка, всем видам отдыха предпочитаю рыбалку!

– Живёте на большой реке?

– Ну, большой её можно назвать с натяжкой, но очень быстрая и страсть какая рыбная!

– Горная какая-нибудь?

– Ничуть не бывало, Володечка, самая что ни на есть равнинная, называется Клязьма! Это под Москвой, пятьдесят вёрст в сторону Нижнего по Владимирскому тракту. У моего деда в Богородском уезде было поместьице, две деревни – Бýньково и Богослово. Перед смертью он в Богослове построил хорошую церковь, большую, с колокольней. Высокая, кругом далеко видать, саженей более двадцати в высоту, если из-под самого колокола, а Клязьма в этом месте пересекает тракт, и там омута, на том берегу лес, а за спиной поля! А на утренней зорьке солнце встаёт из-за спины, и такая тишь кругом, только твоя тень падает на воду и рыбу отпугивает. Так я в омута утром приманку кладу, семечковый жмых, заверну в марлицу и на верёвочке на колу пускаю в воду, прямо под берегом, чтобы течением не унесло. К вечеру вода прогревается, за день-то, и тут такой жор приходит, вода так и бурлит! Вот это отдых!

– А я городской…

– Так я тоже, можно сказать, городской. Правда, Богородск городом пока не назовёшь, так, большое село, но древнее, и собор стоит огромный, тоже на берегу Клязьмы, а по берегу ещё один… Гимназия имеется, училище, разные производства, промыслы… Вы, говорите, городской, а откуда? Извините, что перебил.

– Ничего… Я из Москвы, Борисоглебский переулок, недалеко от Арбата…

– Так, а в Москве-реке что, не рыбачат?

– Рыбачат, только я не рыбак!

– Что же так? Есть где рыбачить, а не рыбак?!

– Я, знаете ли, по другой части…

– По какой, ежели не секрет?

– Я хочу сделаться писателем! – сказал тот из собеседников, который хотел сделаться писателем и которого звали Володечка. Наступила пауза. Вяземский услышал, как кто-то из них стал двигаться, видимо, менять позу. Пауза длилась долго, Вяземскому подумалось, что второму собеседнику – рыбаку – оказалось нечего сказать, но он ошибся.

– Писателем! – сказал рыбак. – Это, Володечка, пошибче моей рыбалки будет, это, извините за оборот речи, – охота! А она, знаете ли, пуще рыбалки! И уже имеете опыт?

Володечка не ответил. Вяземскому стало интересно слушать, он не подслушивал, не он же выбрал это место рядом с ампутированным соседом без ног.

– Что же вы молчите, Володечка? – спросил рыбак, тот, что был родом из Богородска. – Вам плохо? Позвать сестру?

– Нет-нет, что вы, я просто задумался, у вас так хорошо получается рассказывать про рыбалку, я просто увидел, как вы сидите на берегу, а что же крестьяне? Местные, они тоже с вами рыбачат?

– Нет, что вы, я для них барин и рыбалку имею барскую с удочкой. У крестьян удочками рыбачат только дети и чудаки вроде меня, как они меня считают.

– А они?

– А они перегораживают речку сетью, а потом вытаскивают её, вот и вся рыбалка! Да только не всякий раз, когда хочется, я могу этим своим делом заниматься…

– Почему же?

– Зимой надо одеться тепло, а это тяжело, в дохе да в валенках дойти до того места, да пешню надо иметь хорошую, если морозы, а это, знаете ли, денег стоит, да тетрадки надо проверять каждый день! Тут не до этого! Поэтому – только летом!

– Вы имеете какое-нибудь дело?

Рыбак из Богородска вздохнул:

– А как не иметь? Именьишко уже заложено-перезаложено, от крестьянской аренды только маменьке и хватает, наше дворянское счастье закатилось! Поэтому кончил Богородскую гимназию с отличным аттестатом с правом преподавания, тем и живу.

– А что преподаёте?

– Математику и черчение.

– М-м! – протянул Володечка, и оба снова замолчали.

Молчали некоторое время, и снова заговорил рыбак:

– Поэтому в артиллерию и попал…

Аркадий Иванович услышал, как вздохнул собеседник Володечки – рыбак, преподаватель математики и черчения из богородских разорившихся дворян.

– …Из второго возраста призвали, я и не думал…

– Вам?..

– Тридцать три от роду.

– Я тоже в артиллерию, вольноопределяющимся, – также вздохнул Володечка.

– И где вас?

– В крепости Осовец, слышали?

Вяземский не услышал ответа рыбака, но понял, что беседующие друг друга видят, они привыкли к темноте, значит, рыбак вместо ответа просто кивнул.

– Десятого февраля… Привалило кирпичной стенкой…

– И?

– Левую ногу выше колена раздробило на мелкие кусочки, сначала положили в лубок, думали, срастётся, но началась гангрена…

– Мне тоже отрезали левую, тоже ниже колена… – начал рыбак.

Вяземскому захотелось вмешаться в разговор и попросить говорить не о войне, а продолжать о мирной жизни, о рыбалке или о чём-то ещё: у беседовавших это так хорошо получалось. У Аркадия Ивановича детство прошло в кадетском корпусе в Санкт-Петербурге, а лето с матушкой они проводили на даче недалеко от Красного Села, где конногвардейский полк отца становился лагерем и Аркадий Иванович другой жизни и детства, кроме военного, не знал. Отец не признавал гувернёров, и рядом с маленьким Аркадием каждое лето бывал дядька, какой-нибудь старый вахмистр.

– Ну да бог с ней, с войной, она для нас уже кончена! – сказал рыбак, и Аркадий Иванович с облегчением вздохнул. – И что же вы намерены писать, наверняка стихи, а может быть, прозу?

– Письма! – Ответ Володечки был неожиданным.

– Письма?! – удивился рыбак-артиллерист. – Кому же? Разве что маменьке или даме сердца?

– Александру Сергеевичу Пушкину!

– Кому? – переспросил рыбак, видимо, он не поверил своим ушам.

– Александру Сергеевичу Пушкину, в Михайловское!

– И… извините за оборот речи, он отвечает?

– Шутите, – мягким голосом, явно с улыбкой ответил Володечка. – Мне же ногу привалило, а не голову.

– Ха-ха! Смешно! – тихо засмеялся рыбак. – И что, извините за любопытство, вы пишете Александру Сергеевичу?

Володечка не ответил.

– Что же вы пишете великому литератору? – снова спросил рыбак.

– Я вас обманул.

Вяземский по голосу услышал, что Володечка смущается.

– Это как же?

– Не я пишу Александру Сергеевичу, а я пишу как бы от его имени… из Михайловского…

– Кому же?

– Вот одно письмо я написал от его имени его другу в Москве, Нащокину, я живу в Борисоглебском переулке напротив его дома…

– Это, значит, вы проникли в душу великого поэта?! И как? Получилось?

– Сказали, что да, получилось.

– Вы давали кому-то прочитать?

– Да, одной сестре милосердия, в крепости, она сказала, что ей понравилось, даже очень, она сказала, что я могу писать, что ей было интересно, будто это Александр Сергеевич написал ей.

– Надо же! Любопытно, я впервые сталкиваюсь с писателем, прямо вот… А как бы прочитать ваше сочинение? Оно у вас с собой? Хотя… даже если оно у вас с собой, так всё равно темно…

– Я, если вы обещаете не смеяться, могу его вам прочитать по памяти.

– Извольте, Володечка, извольте, очень даже… обещаю, как вы можете так подумать?

Вяземский напрягся, иные кадеты в корпусе тоже писали и читали, но это всегда выходило как-то очень уж по-домашнему, самодеятельно, и всегда хотелось попросить их не писать и тем более не читать. Однако тут Вяземский ничего не мог поделать, он не мог уйти, он не мог ни о чём попросить и уже не мог уснуть. Он зажмурился.

Володечка недолго помолчал и начал тихим голосом:

– «Свеча… желтоватый лист бумаги… Шум ветра, мирное посапывание домашних за тонкими перегородками и полное отсутствие мира там, за окнами. Мира города, толпы, пролёток и извозчиков, скрипа снега. Только лошадь похрапывает в деннике. Её слышно. Она сегодня набегалась подо мною верхом до монастыря и обратно, всё по полям. Гонялся за зайцами, даже видел лисицу, но не стал её загонять. Хорошо огнёвка смотрелась на посинелом, уже начавшем подтаивать на высоких местах снегу.

Конец февраля. Завтра весна. Читал свои деревенские наброски и снова увидел те самые молодые деревца, к которым обращался. Если помнишь: «Здравствуй, племя молодое, незнакомое!»

Пишу тебе! Здравствуй, брат Нащокин!

Про две сосенки я наврал, это были две берёзки. Вокруг них ещё лежит снег, но уже кругом чернеет земля, давешнее солнце немного оголило корни. Они стоят тоненькие хлыстики или веточки.

Они растут, и хотя совсем маленькие, но уже берёзки. Пройдёт март, апрель, и в первые дни мая на них появятся свежие, клейкие, прозрачные листики. Первая зелень – настоящий цвет.

Вчера был у полицмейстера, испрашивал разрешения съездить во Псков.

Посидели.

Милейший человек. Восемь душ семья: шестеро девиц на выданье. Двадцать душ имение. Хочется помочь, да нечем. Угостили рябиновкой, поговорили о литературе. Сильно ругался, мол, девицам и почитать нечего, сплошной разврат. Да ещё кобыла его захромала, скоро Пасха, а в Святогорье и выехать не на чем. Получил от него нужную бумаженцию и вскорости распрощался. Надобно привезти его семейству гостинцев из города, а то ведь и вовсе затоскуют.

Смерть как хочу в Москву. Надоело мне моё Михайловское. Покуда куда-нибудь доберёшься, уже и ночь и на постоялых дворах места не достать, всё какие-то клоповники, и лошадей приличных нет.

А летось был на Собачьей площадке да в Елхове. Прелестные места, и пахнет детством и друзьями. Маменька с батюшкой прошлый год перебрались на Молчановку к Симеону Столпнику. Но в приход ходят к Николе Явленному, что на Арбате. Приходский батюшка, тамошний, премило голосистый, маменьку растрогал до слёз. В письме она написала, как его зовут, да я запамятовал. А ещё хочу в Лужники, к Новодевичьему. С солнцепёка, да под осокори. Пишется там хорошо.

Преображенское люблю. Яузу с её глинистыми берегами и берёзовыми спусками к воде. Коровий брод, Елохово, Ольховка, Царская дорога, езжай хоть до Кремля. Но скука и здесь. Всё дачи. Зимой до Лефортова едешь, можно никого не встретить. Только у Богоявленского толпа да у Преображенской богадельни. И народ какой-то серый по нонешним временам – зимний, февральский.

То ли дело Кузнецкий Мост. Умеют же французы. Помнишь, когда в Москве я был в последний раз, на Кузнецком открыли новую кондитерскую, с этим новым цветом, махагон, и запахом. Говорят, в Европе везде так пахнет. А у нас – всё капуста! Да всё квашеная!

А как вымостили. Вспомни-ка двор в Петропавловской крепости, гулял там, не скажу с кем, её каблучками и ступить невозможно. Только в лаптях, и то с подковыркою.

На Кузнецком же – барышни. Нешто какие-то новые курсы открыли? Не слыхал ли? Наподобие смольнинских. Эх! И разведут там конституцию, недаром наш полицмейстер на порядки жалуется. Я представить себе не могу, как бы на Москву, да на Кузнецкий с французиками да московскими модницами посмотрели бы его дочери, полицмейстера. Наверное, поумирали бы. Хотя первым, верно, умер бы их батюшка. Ну да Бог с ними!

Мне няня, ты помнишь её, третьего дня квасу наварила. И так запахло летом. И как только умудрилась? Говорит, секрет знает! Сколько же она всего знает? Одних только сказок!.. И мне от этого много и хорошо думается.

В Москву! В Москву!

А потом что? Опять сюда? Тогда в Париж! Но, конечно, это блажь, какой там Париж, кто же пустит?

Уже светает. И начинается день. Не знаю, когда ты получишь это письмо, утром ли, днём ли, а может, вечером, почтовые сейчас бегают бойко, больших задержек нет, а курьерские носятся прямо под моими окнами. Надысь так по наледям прогрохотали, что чуть моя любимая ваза китайская с этажерки не упала. Было бы весьма жаль.

Не грусти, приеду, свидимся.

Всегда твой,

Александр!»

Володечка замолчал, и вдруг наступившую тишину пробил стук колёс, другие звуки, и Аркадий Иванович будто проснулся. Володечка молчал, молчал и рыбак-артиллерист, разорившийся дворянин и преподаватель математики и черчения из какого-то подмосковного Богородска. Аркадию Ивановичу страстно захотелось встать, подойти и посмотреть на этого Володечку. Он представлялся ему молодым, высоким, с вьющимися волосами и нежной, ни разу не бритой кожей на щеках. Всю картинку испортил рыбак, тот заговорил:

– Володечка, а вы, однако, художник, я бы даже сказал – художник души! Теперь я вполне понимаю эту вашу сестру милосердия, как бишь её?..

– Татьяна Ивановна.

– Татьяну Ивановну! Очень даже! Вы в своём письме писали от имени Александра Сергеевича его другу Нащокину, а у меня тоже возникло такое впечатление, как у неё, что Александр Сергеевич пишет прямо мне! Да вам печататься надобно, голубчик вы мой! А нельзя ли списать как-нибудь? Я бы даже это своему коллеге учителю словесности порекомендовал, допустим, сочинение на тему… Ну, пусть бы он, извиняюсь за оборот речи… тему даже бы сам придумал!

– Я очень польщён, спасибо вам за такую оценку… – Вяземский по голосу Володечки слышал, что Володечка действительно польщён оценкой своего соседа. – Только вот дать списать не могу, могу только продиктовать, когда-нибудь на остановке. Само письмо я подарил Татьяне Ивановне, я ей хотел подарить на память о нашей встрече…

– Красавица? – перебил его сосед.

Володечка помолчал и ответил:

– Ага! – Он ещё помолчал: – Но как-то не по внешности, но, вы знаете, только вы не смейтесь, сияет она вся! Я сначала, когда очнулся, даже не понимал, что она не ангел, думал, что видение…

– А она?

– Она… у неё… таких, как я, был целый лазарет… она сияла для всех! И, не подумайте дурного, тут нет ничего плотского… уже когда сняли лубок, а потом была операция и я снова был в беспамятстве, я потерял её… Даже не знаю, как сказать… однако третьего дня она снова появилась из Гродно, она служит на санитарном поезде… я подарил ей это письмо… она прочитала его и приняла от меня, как подарок, и я хотел ей ещё подарить томик Чехова, но она сказала, что один раненый уже подарил ей Чехова перед операцией, а на операции он умер, и она письмо возьмёт, а Чехова нет, и сама подарила мне Библию с иллюстрациями Доре. Я как только могу, так листаю… – Володечка замолчал на полуслове. Вяземский сидел и слушал в умилении, он напрасно опасался, что услышит что-то доморощенное, как его кадеты в корпусе, а Володечка молчал, и вдруг Аркадий Иванович услышал от того места, где находился Володечка, слабый стон.

– Володечка, – позвал рыбак, – Володечка, что вы замолчали вам плохо?

Вяземский всё понял, поднялся и пошёл к сестрам. Те мигом освободились от сна, встали, одна пошла к Володечке, другая в другую сторону, включился дежурный свет, и через несколько минут по вагону уже шли санитары с носилками. Сестра посмотрела на Вяземского, с сожалением развела руками и ушла. Артиллерист-рыбак молчал. Вяземский сидел на полке рядом со своим ампутированным соседом, мысли путались, он в деталях вспомнил сестру милосердия Татьяну Ивановну из осовецкого лазарета и понял всю правоту Володечки, что та действительно была ангел.

Аркадий Иванович проснулся. Поезд стоял. Мимо с носилками двигались санитары, между ними медленно шли к выходу ходячие ампутированные, это были офицеры, чаще молодые: прапорщики, подпоручики, поручики, но вот пронесли подполковника. Аркадий Иванович хотел встать, но было неудобно, он поджал ноги и остался сидеть, пока все не пройдут. Он вспомнил Володечку и весь ночной разговор соседей, стал осматриваться, однако полки, где они могли быть, были пустые. На его полке ещё лежал раненый без ног, укрытый с головой простынью, умерших выносили последними.

Клешня ждал на перроне. По его виду Аркадий Иванович понял, что тому спать, наверное, не пришлось – и без того мешки под глазами налились на щёки и подрагивали.

В Москве у Вяземского было два дела: купить английскую охотничью винтовку с оптической трубкой-прицелом и пересесть на Симбирск.

Клешня странно мялся.

Вяземский стал осматриваться – он Москву почти не знал. Он несколько раз был здесь по делам дворцовой службы, но это были путевой Петровский замок или Кремль и ближайшие гостиницы в Китай-городе или на Тверской.

– Где мы? – спросил он Павлинова.

– Виндавский вокзал, ваше высокоблагородие, Крестовская застава…

– Я вот что хотел спросить, Александр, мне нужен английский оружейный магазин и добраться до вокзала на Симбирск.

– Это просто, ваше высокоблагородие! – Тут Вяземский увидел, что Павлинов переменился, он распрямился, он был москвич и чувствовал себя дома, хозяином положения и довольно радушным. – Оружейный магазин я знаю на Мясницкой, а в Симбирск поезда уходят с Казанского вокзала.

– Это далеко?

– Москва маленькая, ваше высокоблагородие, кругом можно быстро добраться…

Положение складывалось не очень понятное – конечно, хозяином был подполковник Вяземский, но здесь, в Москве, он попал в подчинённое положение от собственного денщика Сашки Павлинова, по полковому прозвищу Клешня.

– Тогда вот что, – сказал Аркадий Иванович, – вам мои цели известны, позовите грузчиков, достаньте извозчика и сопроводите меня в магазин и на вокзал.

– А?.. – начал было Павлинов, но Вяземский его перебил:

– Не беспокойтесь, я учту ваши интересы.

Пол-Москвы они проехали неспешно, но довольно-таки быстро, сказался характер этого старого города, в котором ни из одного угла не пахло столицей. По дороге Павлинов рассказывал, что это, мол, Мещанская, а это Сухарева башня, это Сретенка, а вот Большая Лубянка, а за Лубянкой Лубянская площадь, а сейчас повернём налево, и будет Мясницкая, а на ней магазины какие душе угодно. Возница с любопытством оглядывался на Павлинова, цокал языком и щёлкал кнутом. Вяземского поразило одно слово, которое Павлинов сказал вознице, когда сели в коляску: «Ехай!»

Оружейный магазин на Мясницкой был в низком двухэтажном доме и занимал первый этаж, со стеклянными витринами, в которых стояли самые разнообразные ружья и лежала охотничья амуниция. Вяземский не был охотником, и у него возрадовалась душа от увиденного, и не было сомнения, что он купит здесь то, что нужно. Однако получилось не так, приказчик выслушал подполковника и сказал, что сейчас таких винтовок нет, но можно заказать из Англии, и через неделю, максимально через десять дней заказ будет исполнен.

– А что так? – спросил его Аркадий Иванович.

– Спрос велик, офицеры покупают, те, что, как вы, с фронта. Стало модно!

Слово «модно» Вяземского покоробило, но он заказ сделал.

Выйдя из оружейного магазина, Аркадий Иванович увидел, что Павлинов снова мнётся и хочет что-то сказать. Аркадий Иванович внимательно посмотрел на него.

– Ваше высокоблагородие, господин подполковник, мой дом тут совсем недалеко и трактир Тестова, где я служил, тоже близёхонько, отобедать не желаете…

Для Вяземского такое поведение денщика, хоть и москвича и хозяина положения, было слишком, он промолчал, и Сашка насупился.

На Казанском вокзале Вяземский его спросил:

– Вам повидаться с семьёй хватит… три дня? Четыре?

– Сколько позволите, ваше высокоблагородие, и я и маменька с отчимом будем вам премного благодарны.

– Тогда так – бумаги у вас в порядке! До Симбирска сами доберётесь? – и, не дав ответить, добавил: – На всякий случай вот деньги, и я вам напишу записку к московскому губернатору князю Юсупову.

* * *

Так и подтвердилось практически, что по тылу вою ющей России увереннее всего передвигаться на поездах, осуществляющих военные перевозки, мол, верховное командование приказывает-приказывает, а железные дороги всё сами решают! Не слишком комфортно, но зато можно попасть к месту назначения вовремя.

Аркадий Иванович занимал небольшую каморку в почтовом вагоне военного эшелона, перевозившего на запад две сотни оренбургских казаков. Четырнадцать дней назад он очень быстро, почти что мгновенно добрался в санитарном поезде из Шавли до Москвы, а потом почти четверо суток плёлся в пассажирском из Москвы в Симбирск и хвалил себя за то, что послушался предчувствия и не стал давать жене упреждающей телеграммы.

Вчера перед самым отъездом из дома он посетил симбирского городского голову, был отлично принят, особенное впечатление на голову и его помощников произвёл «неснимаемый Владимир», а мечи говорили о том, что кавалер ордена Святого Владимира IV степени Аркадий Иванович Вяземский получил его за военную доблесть. Голова и подсказал график воинских перевозок. С комендантом железнодорожной станции договориться не представило труда. Только одно было плохо – воинские эшелоны не отправлялись от пассажирского перрона, а из тупиков, с боковых веток, со станций и сортировочной и товарной, и семья переживала, что не сможет Аркадия Ивановича проводить как следует. Особенно переживал Жоржик.

Аркадий Иванович вышел из каморки, и проводник, старый, как он себя называл, «матёрый» железнодорожник, стал протирать полку, стены, окно. Аркадий Иванович остановился у открытой двери, смотрел на плывущую перед ним степь, обсаженную вокруг города яблоневыми садами, и, не видя себя, улыбался. Ксения родила дочку. Назвали Полина. Крикуша. Только на третьи сутки после прибытия Аркадия Ивановича тётушка сообразила, что у кормилицы мало молока, и тогда Ксения взялась кормить сама, и крики прекратились. Не совсем, конечно, но в основном. Полина родилась в ночь с 8 на 9 мая, поэтому, когда Аркадий Иванович приехал, девочке уже было восемь дней, совсем большая.

О своём отбытии этим поездом Вяземский телеграфировал военному коменданту московского Казанского вокзала и денщику Александру Павлинову на Поварскую улицу.

Когда Аркадий Иванович приехал в Симбирск, то понял, что Павлинов ему тут не нужен. И был рад, что хлопоты, неизбежно возникшие бы в связи с его приездом, затмились хлопотами в связи с появлением новорождённой. Он даже почти не сделал визитов, только к губернатору, вице-губернатору, встретился с военным комендантом, начальником кадетского корпуса и городским головой. Его попытки встретиться с полковником Розеном не увенчались успехом, потому что Розен, как было сказано денщиком, «отбыли в Казань по медицинским надобностям». Зато половина Симбирска перебывала в доме тётушки и на крестинах Полинушки. Полинушка была этому, как ворчала кухарка Софья, «жуть как рада» и орала благим матом. Но «это ничего, – добавляла Софья, – голосистой будет!», и обе блаженно улыбались.

Поезд отправился вечером и мчался навстречу солнцу, почтовый вагон был прицеплен сразу за паровозом, и поэтому иногда мимо двери пролетала густая чёрная сажа и кисло пахло железом. Вагон был в два, а то и в три этажа заставлен парусиновыми мешками, опечатанными деревянными бирками и коричневым сургучом. Свободным был только проход от входной двери до двух каморок, одной, которую проводник предоставил Вяземскому, и ещё одной, самого проводника.

– Ваше купе готово, ваше высокоблагородие. – Проводник настежь раскрыл дверь и стал вытряхивать тряпку на встречный ветер, и пыль снова полетела в вагон. – Секундное дело, ваше высокоблагородие, щас всё мигом проветрится! А вы, если желаете, можете отдыхать…

– Благодарю! – ответил Аркадий Иванович. – Я ещё немного постою.

Отпуск прошёл быстро. Жоржика после его приезда отпустили готовиться к переходным экзаменам домой, и он от отца не отходил, поэтому они готовились к экзаменам вместе. Ксения после родов чувствовала себя слабой и редко вставала с постели, тётушка суетилась по домашним делам и сетовала, что с началом войны всё очень подорожало, Софьюшка варила и жарила, словно фабрика.

Вяземский смотрел на мелькающую степь и яблоневые сады, вспоминал родные лица и улыбался.

– А в Москве, – отвлёк его проводник, – мы там стояли третьего дня под погрузкой, творится – не приведи Господь.

– А что? – повернулся к нему Вяземский.

– А погромы… – Проводник ходил по проходу и подпихивал мешки, чтобы не повалились.

– Кого? – Аркадий Иванович уже понял, что живущий сутками в одиночестве проводник будет говорить.

– Немцев! Так двадцать шестого-то всё только началось, а когда кончится?.. Эт я вам сообщаю, штоб вы знали, куда едете… И не поймёшь, где война происходит… то ли там, куда вы едете, то ли там… – проводник вздохнул, – куда вы, опять-таки… едете. Я вам положил газетки свежие, московские, штоб готовые вы были, ежели там ещё не кончилось…

Паровоз выпустил подряд три сгустка гари, те пролетели перед самым лицом, и Вяземский отошёл от двери. Он протиснулся в купе, крохотное, с одной полкой и подоконным столиком, на котором действительно лежала стопка московских газет. Сверху был гучковский «Голос Москвы».

– И, – заглянул в купе проводник, – не погребуйте, ваше высокоблагородие, тут жёнка моя, мастерица яблочные наливки делать, прям-таки – кудесница, рюмочку-другую к обеду… Снеди-то, я полагаю, у вас вдоволь, а то…

– Спасибо, уважаемый, я… – Вяземский хотел было отказаться, но вспомнил случай с шустовским коньяком доктора Шаранского и с благодарностью принял полштоф с красивой желтой наливкой. В этот раз у Аркадия Ивановича был основательный запас коньяку из тётушкиного подвала, он вёз его ротмистру Дроку, но отказаться от того, что от души предложил проводник, было нехорошо.

Аркадий Иванович поставил тётушкин погребец, сработанный, видимо, ещё в начале прошлого века. От деревянного ящичка, по углам обитого медью, манило путешествиями в кибитке, да в треуголке, да в ботфортах и со шпагою… Он достал гранёную рюмку на толстой ножке, устойчивую, телятину, рябчика, нарезанную розаном кулебяку и янтарную, холодного копчения белорыбицу. Всё пахло вкусно… и под яблочную настойку…

* * *

Проводник разбудил задолго до Москвы, он ходил по тесному проходу вагона и бормотал, пересчитывая мешки. Вяземский услышал, проснулся и больше не спал.

На перегоне, где эшелон встал и затих, Вяземский вышел из купе, и проводник предложил кувшин с водой и чистое полотенце. Аркадий Иванович умылся, позавтракал и сел читать газеты. Проводник спроворил кипятку, и Аркадий Иванович напился чаю. Утро было прохладное, проводник держал настежь открытую дверь, и в каморку через открытое окошко загуливал утренний свежий воздух.

Аркадий Иванович поёживался и, чтобы отвлечься, стал перелистывать газеты, сначала «Голос Москвы», и смотреть заголовки. Заголовки были броские: «Борьба с тайным влиянием немцев», «Мирные завоеватели», «Анонимное просачивание немцев», «Немецкий шпионаж в России», «Немецкое засилье в музыке». Эту статью он мельком пробежал и обнаружил, что, оказывается, девяносто процентов всех капельмейстеров в русской армии – немцы, а немцы искажают душу русского солдата своей личной трактовкой музыки, кроме того, немцы, что, несомненно, подозрительно, монополизировали в России-матушке производство всех музыкальных инструментов! В других газетах было всё так же по-залихватски, и читать просто не имело смысла: «Засилье», «Московское купеческое общество в борьбе с немецким засильем», «Спрут, высасывающий соки всего мира», «Бойтесь провокации», «Неуязвимость австро-немецких предприятий», «Отвергайте помощь врагов России» и так далее, и так далее, и так далее. Всё это казалось непонятным, ощущалось как неприятное, будто со дна застоявшегося водоёма поднималась муть. Аркадий Иванович с брезгливостью бросил всю стопку на дальний конец полки и стал смотреть в окно. Эшелон в это время тронулся. Вяземский вышел из каморки и остановился у открытой двери.

«Капельмейстеры… а при чём тут капельмейстеры? – Аркадий Иванович смотрел на медленно проплывающий утренний пейзаж. – А кто возглавил коронационную процессию в Кремле, когда на трон венчался Николай Александрович? Разве не граф Карл Маннергейм и не барон фон Кнорр? А почему? А потому, что ростом вышли и статью и офицеры были примерные… А с другой стороны, что сказал император Николай Первый? А император Николай Первый сказал, что русский дворянин защищает Россию, а остзейский – государя!» Тут Аркадий Иванович вспомнил, что, когда вчера разговаривал с симбирским городским головой, тот, при упоминании Москвы, как-то стушевался, как будто испытывал какое-то неудобство, а потом высказался, что в Симбирске тоже было нечто похожее – в сентябре прошлого года после объявления войны нескольким местным немцам тоже досталось, но тогда это поветрие пришло из Петербурга. Вяземский сначала не обратил внимания на реплику головы и сейчас только припомнил, что, когда его полк уже вошёл в состав 1-й армии вторжения барона фон Ренненкампфа, слухи о погроме немцев в Санкт-Петербурге дошли до кавалергардов, но никто не поверил, а в пылу сражений вскорости и забылось.

«Ладно, – подумал он. – В конце концов, поорут, набьют кому-нибудь морду… тем всё и кончится!»

Когда приехали в тупики Казанского вокзала, проводник сказал, что багаж Вяземского он посторожит и всё сдаст на руки носильщикам. Аркадий Иванович пошёл к военному коменданту и у дверей неожиданно обнаружил Павлинова. Тот, склонившись к подлокотнику, спал. Вяземский прошёл внутрь, комендант созвонился с Виндавским вокзалом и выяснил, что через четыре часа в Двинск отправляется литерный поезд с маршевыми ротами. Это было отлично, оставалось выяснить судьбу заказа винтовки с оптическим прицелом, и можно отправляться дальше. Отпуск закончился. Стало немного грустно, но Аркадий Иванович, как рубят канат с ненужным тяжёлым грузом, обрубил воспоминания. Он встал против Павлинова и кашлянул, Павлинов повёл головой, открыл глаза, увидел подполковника и вскочил, но ещё не проснулся.

– Вы что, тут всю ночь провели? – спросил Вяземский.

– Так точно, ваше высокоблагородие… – Павлинов говорил, и его пошатывало.

«Проснётся на ходу», – подумал про денщика Вяземский и повернулся.

– А что так? – спросил он на ходу.

– Так, ваше высокоблагородие, если бы я утром поехал, то не проехал бы!

Вяземский повернулся.

– Ваше высокоблагородие, так бунт в Москве… уже три дня. Только ночью успокаиваются, поэтому я с вечера сюда и приехал, иначе никак…

– Вы готовы к отправке? С родными попрощались?

– Так точно, ваше высокоблагородие, сидор, шильце-мыльце, всё с собой… А по-другому никак было не успеть…

– Что, и вправду бунт?

– Бунт, ваше высокоблагородие, бессмысленный и беспощадный…

Вяземский отметил про себя грамотность денщика и улыбнулся.

Проводник сдержал обещание, когда Вяземский и Павлинов подошли, двое грузчиков взвалили по чемодану на ремнях через плечо и тронулись.

Площадь около Казанского вокзала удивила Вяземского, стояли четыре или пять колясок, ни одного ломовика и никого народу. Коляски были сезонников, старые и потёртые, лошади косматые деревенские клячи.

Грузчики закрепили багаж, Павлинов уселся рядом с кучером, сказал «Ехай!» и махнул рукой налево в сторону Красных Ворот. Аркадий Иванович уже мысленно увидел, что вот сейчас кучер взмахнёт кнутом, и подался вперёд, но кучер вдруг обернулся и грубо произнёс:

– В город не повезу! Слезай!

Клешня повернулся к подполковнику, у него в глазах было ясно написано: «Ну что? Что я говорил?»

Аркадий Иванович растерялся, а Клешня резко пересел вполоборота к кучеру.

– Вот ты и слезай! – сказал он и столкнул того с козел. Кучер повалился головой вниз, Клешня перехватил вожжи и ударил по спине сначала кучера, а потом лошадь и засвистал. Напуганная лошадь, видимо с жеребячьего возраста не слыхавшая такого залихватского посвиста, присела на задние ноги и неловко ими толкнулась, коляска подпрыгнула, Клешня выхватил длинный кнут и огрел им бедное животное. Другие извозчики, которые из-под бровей наблюдали эту сцену, задвигались на козлах и стали осаживать своих заволновавшихся лошадей, но с места не тронулись. Когда пришедший в себя пострадавший кучер заорал «Убивают!», Клешня вскочил, высоко взмахнул кнутом и прокричал ему:

– Убивают – это ещё не убили, деревня! Заберёшь свой хлам на Виндавском, если знаешь, где он! – Он крест-накрест дважды полосанул бедную конягу и заорал совершенно по-хулигански: – Гул-ляй, Москва, твоё время!

«Проснулся! – с улыбкой подумал Аркадий Иванович. – За такое можно и по шеям, да не ко времени!» Он был доволен – они ехали куда надо, только вот, хотя и было ещё совсем рано, удивляло, что кроме них на улицах никого не было, даже полицейских. И тут Вяземский увидел сгоревшие, дымящиеся лавки и дома и разбросанные по дороге сорванные вывески и другой хлам, валявшийся прямо на брусчатке.

«Однако и вправду тут что-то было!» – подумал он. Клешня повернулся и прокричал:

– Бунт, ваше высокоблагородие! Щас мы им! – Он стал править коляску к Садовому кольцу, чтобы выехать на Мясницкую. Садовое кольцо было пустым, они его проскочили, и Вяземский снова увидел разорённые и кое-где ещё дымящиеся лавки. Клешня гнал в три кнута и не сбавлял ходу, объезжая то комод, то выломанную дверь, то разодранный диван, то большие кучи домашнего хлама, а иногда, и Вяземский это отчётливо понимал, на мостовой чернели пятна пролитой крови.

Ближе к Чистым прудам стал появляться народ, Клешня не сбавлял хода, люди, выходившие из ворот или шедшие по проезжей части, шарахались, и мимо головы Вяземского полетел камень. Чем ближе к Мясницкой, тем людей становилось больше, в узком въезде между почтамтом и Академией художеств их стало ещё больше, и тогда Клешня засвистал и заорал во всё горло:

– Расступись, халява! Инер-рала везу!

«Вот стервец!» – подумал Аркадий Иванович и стал смотреть на людей. Те, кого он успел разглядеть, на людей были мало похожи, у них были синие, грубые, битые лица, и на лицах глаза как наклеенные.

Мясницкая стояла разгромленная.

Клешня расталкивал конём и криком проснувшихся после вчерашнего бунта, ещё не пришедших в себя с похмелья, гостеприимных и сказочно хлебосольных москвичей, коляска пролетела треть улицы, пара камней ударила по чемоданам, и Вяземский увидел, что витрины оружейного магазина впереди на углу Кривоколенного переулка забиты деревянными щитами и крыша как-то необычно просела. Аркадий Иванович машинально ощупал кобуру. В это время Клешня так резко повернул налево в переулок, что коляска проехала поворот на двух правых колёсах.

– Они, ваше высокоблагородие, в магазине сидят, хотят отстреливаться… У них дорогой товар, им иначе нельзя, я вас проведу! – Клешня прокричал это и остановился у ворот: – Открывай, с-сучья пасть!

Он соскочил и стал колотить в ворота.

– Не боись, свои, денег вам привезли! Открывай, сами рады будете!

Видимо, за воротами кто-то был, Вяземский услышал, как загремел замок, в воротах открылось окошко, и в нём показалось лицо того самого приказчика. Глаза у него были испуганные.

– Не велено! Уходи! – закричал он Клешне. – У нас есть разрешение обороняться всеми дозволенными средствами, ща полицию позову!

– Кому врёшь, полицию, – в ответ в самое окошко прокричал приказчику Клешня. – Зенки разуй, глянь, кто со мной…

Только тут приказчик увидел Вяземского, на мгновение у него застыл в глазах вопрос, но через секунду ворота уже дрогнули.

– Только вас одного, ваше сиятельство, только одного, ваш заказ уже два дня дожидается, поторопитесь!

Вяземский соскочил, глянул на Клешню, тому предстояло остаться снаружи в переулке, но Клешня стоял таким молодцом, что… Вяземский прошёл в образовавшуюся щель.

Сделка была совершена, приказчик в секунду перешелестел купюры, подал с подобием улыбки длинную, узкую, обтянутую жёлтой жатой кожей коробку с винтовкой и взвалил на плечо красивую, блестящую цинку с патронами. Вокруг суетились другие приказчики, общим числом три: один выскочил во двор и снимал засов, другой стоял с переломленной заряженной курковкой, третий сопровождал Вяземского. За воротами кто-то уже кричал и послышался глухой удар. Приказчик жестом попросил Вяземского остановиться, но Аркадий Иванович его оттеснил и стал тянуть ворота, когда образовалась щель, он высунулся и увидел: против Клешни переминались несколько бунтовщиков.

– Давай складай чего купили! – заорал Клешня. – В коляску складай!

Приказчики по одному выскакивали, один сбросил на дно коляски цинку, другой выхватил у Вяземского коробку и положил рядом с цинкой аккуратно. Оба тут же исчезли, и Аркадий Иванович услышал, как изнутри накинули засов. Клешня ударил ногой ближнего бунтовщика в пах, тот подпрыгнул и упал на мостовую лицом, на Клешню кинулся другой, и Клешня дал ему рукой, как цепом, по голове, и Аркадию Ивановичу показалось, что глаза и рот напавшего сошлись в одну линию. Вяземский выхватил револьвер и выстрелил вверх.

– Не трать патрон, вашбродь! – прокричал Клешня. – Москва бьёт с носка! Твой запрос – моя подача! – Он ухватил ближнего, рванул его на себя и подсёк, и тот завалился под коня.

Аркадий Иванович глянул на коня, конь стоял зажмурившись.

Клешня выхватил из сапога длинный поварской нож, как артиллерийский палаш, нож блеснул, толпа ахнула, и возопил тонкий бабий голос:

– Бей германца, оне переодетыя!

Но Клешня успел подтолкнуть Вяземского к коляске, просипел:

– Держи покупку! – Сам взлетел на козлы, и конь рванул на толпу. Толпа раздалась. Аркадий Иванович устоял на ногах, потянул из ножен шашку, и толпа раздалась ещё.

Воинский эшелон с Виндавского вокзала тронулся вовремя. Обед, поданный Клешней из домашних запасов, был восхитительный. И тут Вяземский вспомнил о том, что хотел спросить уже давно:

– Скажите, Александр, а что это за слово такое, которое вы употребляете с извозчиками?

– Какое? – удивился Клешня.

– Ехай!

И тут Клешня улыбнулся широко и душевно:

– А в Москве, выше высокоблагородие, все так говорят!

Подполковник Вяземский и денщик Клешня возвращались на театр войны.

И война не стояла – она гуляла на широчайшей сцене: от Риги на севере и до границы с Румынией на юге; с запада на восток от Варшавы и до Ковно и Львова.

Клешня отпросился у Вяземского из офицерского вагона ночевать в теплушки к пополнению. Своим умением он превзошёл всех других денщиков, и был этим очень доволен; на каждой даже мало-мальской остановке он умудрялся вернуться с чайником кипятку. Офицеры-соседи очень завидовали Вяземскому и по поводу Клешни, и особенно поглядывая на «Владимира с мечами». В армию многие были только что призваны и об обстановке на фронте осведомлены по патриотическим газетам и разливающимся по империи слухам, поэтому объяснения был вынужден давать Вяземский, но и Аркадий Иванович мало что знал о том, что произошло за последние две недели.

Её – войну – Аркадий Иванович начал в своём родном Кавалергардском полку в составе 1-й бригады 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии под командованием генерала Казнакова. Прошение о переводе из гвардии в армию Аркадий Иванович подал в самом начале 1914 года, но, только когда германец уже громил 2-ю армию генерала Самсонова, оно было удовлетворено.

Офицеры, с которыми Аркадий Иванович сейчас возвращался на фронт, туда ещё только ехали, однако кто был их сосед, они понимали, что это был человек, пелёнатый офицерским шарфом и учивший алфавит по офицерскому патенту… И они стали спрашивать! Ладно бы прямо, мол, что происходит на фронте, то есть на войне?.. И так далее. Но они спрашивали иначе, как настоящие патриоты, как люди, которые уже рубали, и не только щи с капустой:

– А?.. Как мы им?.. Накостыляем?

– Пруссака-то, скоро вгоним в гроб?

– Прозвенят наши подковы по берлинской брусчатке?

– А кто нам в венском кафе будет подавать венский кофе, не сам ли?..

И они: офицеры, вчерашние учителя гимназий, статисты, мелкие чиновники разнообразных канцелярий, заводские инженеры, преподаватели университетов и даже артисты антрепризных театров – поглядывали друг на друга и подмигивали, при этом они расправляли плечи, и у кого были усы, подкручивали. Вяземский опускал глаза, потому что понимал, что за бравадой эти милые люди прячут страх.

Война же – как сорвавшаяся гуляла по всей русско-германской и русско-австрийской границе.

Граница была затейливая.

Между тремя империями: Россией, Германией и Австро-Венгрией – она существовала почти сто лет, прочерченная Венским конгрессом в 1815 году. Тогда Конгресс решил, что поскольку поляки поддержали бонапартистские планы императора Франции Наполеона – Польше не быть, и в четвертый раз её переделили. И от Польши остался только народ и названия городов, сёл, рек и озёр, и то не все.

Граница с Германией начиналась на берегу Балтийского моря около Полангена и Мемеля. Дальше огибала с юга Кёнигсберг, проходила между прусским Елком с Мазурскими озёрами и польскими Сувалками с Августовским лесом. Дальше она шла на запад до самого германского Позена, в прошлом польской Познани, потом поворачивала на юг, огибала Варшаву и упиралась в Силезию и старый Краков, оказавшийся в Австро-Венгрии. А потом снова поворачивала, уже как граница с Австрией, на восток, мимо древнего славянского Львова, который, став австро-венгерским, поменял имя на Лемберг.

Пока Вяземский находился в отпуске, полк стоял на отдыхе, а вахмистр Жамин выбивался из сил, обучая новобранцев, Гинденбург и Людендорф надавили на Генеральный штаб, и начавшийся как отвлекающий, придуманный ими с севера удар пополненной Неманской армии с середины мая приобрёл самостоятельное значение. Во второй половине мая русский Северо-Западный фронт уже с большим напряжением сдерживал германский натиск на Ковенском направлении. В конце мая бои велись на фронте: Козлово-Рудский лес – Мариамполь – долина реки Довине, до реки Шешупе против правого фланга 10-й армии генерала Радкевича. Навстречу противнику выдвинулась гвардейская кавалерия. Бои проходили с переменным успехом. К началу июня война в этом районе постепенно превращалась в позиционную.

И граница между тремя империями: Россией, Германией и Австро-Венгрией – сильно изменилась: русские отходили из Польши.

Письма

Здравствуй, дорогой мой Аркадий!

Вот и кончился твой такой неожиданный отпуск.

Дома снова стало тихо так, как было до твоего приезда. Ощущение пустоты, если бы не Полинушка и Жоржик. Он прибегает после каждого экзамена и вдруг обнаруживает, что тебя нет, а нам, женщинам ему не интересно рассказывать о своих успехах. И он снова становится серьезным и молчаливым. Полинушка, конечно, скрашивает нашу жизнь после твоего отъезда, но не полностью.

Писать тебе это письмо я начала, ещё когда ты был здесь. Я понимаю, что нехорошо открывать свои чувства, но это письмо минует цензуру, потому что я отправлю его с губернатором, он едет в Ставку, и любезно согласился письмо взять с собой. Поэтому сейчас тороплюсь.

Ты извини меня, что я не уделяла тебе должного внимания, но… надеюсь, ты меня понимаешь.

Тетушка ходит грустная и, чувствую, что из её рук всё валится, одна радость – Полинушка. А она уже округлилась, её тельце налилось, на щёчках появились ямочки, она уже улыбается и ищет глазками, когда ей говорят мама или папа, прямо так по сторонам водит, ищет тебя. На ручках и ножках появились перевязочки, такая вся трогательная. Софьюшка называет её «наша плюшевая».

Не могу тебе говорить – береги себя.

Береги себя, но знаю, что это невозможно. Если каждый на войне будет беречь себя, то, как же вы все убережётесь? Я понимаю, что военный долг заключается не в том, чтобы беречь себя, хотя у каждого есть жена, дети… Тогда, что же получается – не береги себя? Я долго об этом думала своим женским умом и поняла – берегите друг друга. Ты командуешь полком, и у тебя есть твои солдаты и офицеры и если ты будешь беречь их, то они будут беречь тебя. Наверное, это и есть формула, когда дорогие люди возвращаются живыми.

Знаю, что негоже вмешиваться в ваше мужское дело, но так хочется, чтобы все вернулись…

Тебе не удалось встретиться с полковником Розеном, а я слышала, что он вернулся откуда-то буквально вчера. Однако он живет очень уединённо и никого не принимает. Больше о нём ничего не знаю.

Целую тебя и крещу много, много раз.

Твои, Ксения, Жоржик и Полинушка!

Конечно же, и тётушка и Софья и дворник наш, как ты уехал – запил. Живёт у себя в сарае и глаз не кажет.

31 мая 1915 года от Р.Х.

P.S.Надеюсь, твою Бэллу твои конюха уберегли. Я ведь хорошо её помню, красавица. И ты её береги, и она тебя убережёт.

Ещё раз целую тебя, мой дорогой!

* * *

Здравствуй, моя благословенная матушка Ольга!

Пишу тебе, а что сказать не знаю. На душе тяжело. И по причинам тяжело и без причин тяжело.

Сознаюсь тебе в совершённом грехе. Три недели назад заползла к нам германская разведка, и стала сонных резать. Несколько оказались в нашей избе и навалились. Я одного голыми руками задавил, но этот грех отец Георгий (Шавельский) мне отпустил, ибо не я напал, а на меня напали, и я безоружный был. Но ты не бойся, Вяземский меня при себе держит и ни в какие дела не пускает. А есть грех и посерьезнее: так иной раз хочется снять рясу, да подпоясаться шашкой. Прости Господи! Вяземский за этот «подвиг» представил меня к «Егорушке», я, было, хотел отказаться, да ротмистр Дрок меня прямо засовестил, а он-то солдатскую службу хорошо знает. Так что к моему «китайскому» Георгию вот так прибавилось.

На днях в Шавли для освящения знамён двух второочередных полков приезжал отец Георгий (Шавельский) и я имел с ним долгую беседу. Говорили часа 3. Он постоянно находится в Ставке и очень обо всём осведомлён. Однако же у него был ко мне вопрос, потому что снова и снова по столицам пошли слухи о Гришке и Императрице. Противно слушать, но и отмахнуться нельзя: он же, Гришка – наш, Тобольский. Я его хорошо знаю и помню. Ты, матушка, за это письмо не беспокойся, оно придёт к тебе из Московской Синодальной типографии, я отдам его в канцелярию отца Георгия, а он переправит в Москву и уже оттуда оно будет отправлено тебе.

Долго мы с ним разговаривали, и жаловался он, что никто ничего не может поделать с этим черным человеком, а чем он влияет на Августейшую семью, о том – не ведомо! Я-то знаю, что ему известны заговоры, но они действуют на подлых людишек, неграмотных, невежественных, прости Господи. Не верю я в слухи о греховной связи его с Императрицей, этого не может быть и отец Георгий не верит, а сделать ничего не может. Особенно после того, как Гришка предрёк исцеление г-же Вырубовой, хотя та уже пребывала на смертном одре, об этом много слухов. Однако не о том моя печаль. А сказать о чем – больно. А сказать есть что – нестроения в нашей Богом оберегаемой Церкви, нестроения. Благочинные прут наверх, как чиновники, подарками, лестью и подношениями и много о собственном животе пекутся. Отец Георгий рассказал, как обстояло дело в Галиции с приведением униатов к Православию, стыдно было слушать. Слаб человек, а особенно, когда к власти приставлен. Как полуграмотный Варнава стал Тобольским епископом? А под чьим влиянием наш Макарий, всего-то семинарист был назначен Московским Митрополитом? Происходит измельчание архиерейства, омирщение монашества, развал руководимых монахами духовных учебных заведений! Вот что! А если между пастырями ладу нет, тогда какой с овец спрос?

Много печаловался отец Георгий, протопресвитер наш об этом и я вместе с ним. Чувствую, что когда-нибудь эта слабость в главном, в вере, обернётся нам большими бедами.

И воюем плохо. Боевой дух упал так, что хоть с земли соскребай. Вместе с второочередными батальонами снова появились агитаторы, мол, не за что нам воевать в этой войне, мол, сдадимся в плен, жизнь сохраним. А от отца Георгия я узнал, что все циркулировавшие в армии и обществе слухи об особой секретной комнате со специальными грандиозными картами, и у тех карт сидят умнейшие полководцы-руководители штаба Верховного, а младшие чины в течение целого дня, молчаливые, ходят и вставляют новые флажки и вынимают старые, – просто россказни. Я особо не спрашивал, но из рассказа отца Георгия понял, что Верховный занимается военными делами в день часа два, а всё остальное – чаи, завтраки, обеды и прогулки на авто. Встает с постели рано, но и ложится, особо не засиживаясь. А в соседях у нас пехотная дивизия, так начальник сетовал, что, мол, солдат у меня достаточно, но оружия мало, а снарядов совсем нет. Вооружу, говорит, солдат дубьем, будем отбиваться. Это стало обычным явлением, что наши войска дубьем и камнями отбиваются от неприятеля, ходят с этим в атаки, а то и наступают и даже кой-какие победы одерживают, только чего они стоят – одному Богу известно.

Отправляю тебе, матушка, такими окольными путями это письмо страха ради иудейска, но не за себя боюсь, ниже полка не поставят – должности нет, дальше Тобольска не сошлют, поскольку и так конец географии, если не брать в расчет Якутск, а расстригут, попрошусь добровольцем, благо солдатского «Егория» уже имею. За отца Георгия страшно. Поэтому, прошу тебя, не храни это письмо, получишь, прочитаешь, сожги, от греха подальше.

И не подумай, что я в испуге, просто больно и обидно – за солдата обидно. И поговорить не с кем, кроме как с отцом Георгием, да с тобой, ты, ведь, у меня крепкая, а отец Георгий – не частый гость, хотя, правду сказать – так я у него.

О чадах наших сильно скучаю.

Помогают ли тебе с хозяйством наши прихожане?

С учением наших деток ты и сама справишься. В этом я крепко на тебя надеюсь. Извини за рустикальный слог, но общаться приходится с нижними чинами, офицеров осталось в полку 10 человек. Когда в полк с пополнением прибывают новые офицеры, мы с ними не торопимся знакомиться, потому что завтра убьют, а он уже в душу проник, очень это бывает жалко.

Благослови вас Господь!

Целую всех крепко, благословляю и крещу многажды!

31/V 1915 г.

Июнь

Эшелон разгрузился на разъезде в нескольких верстах от станции Ковно. Павлинов явился к Вяземскому и сообщил, что ковенский вокзал и все пригороды, то есть все дороги, ведущие из города на восток, забиты беженцами. Вяземский про себя чертыхнулся.

Клешня на короткое время исчез и вернулся с подводой. С возницей они уложили чемоданы и через несколько минут уже ехали по направлению к городу. Возница не спрашивал, куда править, он расталкивал двигавшиеся навстречу толпы беженцев, повозки и скот, хлестал кнутом направо и налево, что-то кричал по-литовски, по-польски и ещё на каком-то языке.

Через час уже в полной темноте они наконец-то пробились к особняку коменданта. От дежурного офицера Вяземский получил сообщение, что полк стоит в Олите, а в офицерском собрании ждёт адъютант Щербаков. Внезапно открылась дверь, и в кабинет вошёл сам Щербаков, он глянул на дежурного офицера, тот не стал вмешиваться, и Щербаков приступил к докладу. Аркадий Иванович почему-то почувствовал себя неловко, он остановил Щербакова, поблагодарил дежурного, и они вышли. Во дворе Вяземский увидел Доброконя, тот держал под уздцы свою лошадь и лошадь адъютанта, и Клешню рядом с новенькой, видимо только приобретенной вместо разбитых, санитарной двуколкой. Клешня выпрямился и спрятал за спиной папиросу, ещё он держал за уздечку Бэллу. Всё увиденное имело такой домашний, привычный вид: и санитарная двуколка, и его Бэлла, – что Аркадий Иванович даже заволновался: вот его офицеры и вот его нижние чины, а в Симбирске – жена, сын, новорождённая дочь, тётушка, кухарка Софья и пьющий сукин сын дворник. Чтобы как-то скрыть чувства, он, глядя на санитарную двуколку, спросил:

– А где доктор?

– Доктор, господин подполковник, сейчас в крепости Осовец, – ответил Щербаков.

– Пополняет своё хозяйство?

– Никак нет, Аркадий Иванович. В лазарете лежит тяжело раненный Рейнгардт, и завтра я туда поеду забирать Василия Карловича.

– Фон Мекка? – ещё не полностью осознав услышанное, спросил Вяземский. – А что с ним?.. – Он повёл головой. – Что с ними?

* * *

Татьяна Ивановна собрала в кулак подол платья и, балансируя рукой с кюветой со шприцами, тихо толкнула плечом дверь. В палате около Рейнгардта сидел с книжкой на коленях и клевал носом Курашвили. Он вздрогнул, поднял голову и захлопнул книжку.

Татьяна Ивановна произнесла шёпотом:

– Алексей Гивиевич, вы идите отдыхайте, и вас ждёт ваш ротмистр, сказал, что хочет попрощаться.

Курашвили вышел. Он тихо, не скрипнув, притворил дверь. После февральской осады и разрушения старого лазарета новый был организован в казематах Центрального форта. Это было надёжно, но не хватало воздуха. Курашвили секунду постоял около двери, положил книжку в карман и тихо-тихо вздохнул: «Если я не решусь сегодня, то есть завтра, то уже не решусь никогда!»

Во дворе стоял с подвязанной рукой раненый фон Мекк, рядом уже в седле сидел Щербаков, и денщик фон Мекка подводил коня так, чтобы ротмистр мог сесть в седло. Курашвили подошёл.

– Видимо, я тут долго не задержусь, господа.

Фон Мекк и Щербаков вопросительно посмотрели на доктора.

– Поручик ещё без сознания, и транспортировать его нельзя, всё же большая кровопотеря и сердце может не выдержать, ему надо прийти в себя и хоть немного окрепнуть, тогда его для дальнейшего лечения перевезут к Гродно…

– Сколько это может продлиться? – спросил фон Мекк.

– В том-то и дело, Василий Карлович, что неизвестно, главное, чтобы очнулся, тогда можно оперировать и вообще что-то предпринимать, а сейчас только покой. Поэтому я тут практически уже не нужен… Думаю, что завтра можно было бы и ехать.

Щербаков осадил затанцевавшего коня и спросил:

– Вам кого-нибудь прислать?

– Пришлите, главное, чтобы было куда положить, мне тут обещают собрать кое-что из перевязочного материала…

– Хорошо, Алексей Гивиевич, счастливо оставаться. – Щербаков гладил по шее тропотавшего коня. – Вернулся из отпуска Аркадий Иванович, кроме того, нам предстоит передислокация, куда – пока не знаю, ждём приказа, так что если будет возможность не задерживаться, так вы уж не задерживайтесь. Я сейчас дам телефонограмму в полк, чтобы кого-нибудь за вами отрядили, всё же сюда почти сутки на переход, чтобы до завтра они к вам успели.

– Понятно, Николай Николаевич, счастливого пути и их высокоблагородию мои поклоны с возвращением.

Фон Мекк уже сидел в седле. Он склонился и подал Курашвили левую, здоровую руку.

– А вы, Василий Карлович, – напутствовал ротмистра Курашвили, – особо на аллюры не налегайте, швы свежие, не дай бог, разойдутся по дороге, – и он обратился к денщику: – Ты, голубчик, бинты на всякий случай прихватил?

– Так точно, ваше благородие, сколько дали, всё здеся, – ответил денщик и похлопал рукой по вьюку за седлом.

– Ну, тогда с богом! – сказал доктор.

Офицеры повернули коней, а Курашвили пошёл в казарму. После бессонной ночи рядом с находившимся без сознания Рейнгардтом Алексей Гивиевич с трудом держался на ногах. Он добрался до койки, разделся, лёг и не заснул.

Всё случилось неожиданно. Пять дней назад полк Вяземского, отдыхавший и пополнявшийся в Олите, получил приказ отправить готовый к боевой работе эскадрон на левый фланг гвардейских Его величества лейб-кирасир южнее городка Кальвария для разведки германских частей, появившихся на левом берегу Августовского канала, а также для соприкосновения с северным участком, то есть передовым охранением крепости Осовец. Соприкосновение должно было произойти в районе городка Сопоцкин, это 80 вёрст перехода по приличному шоссе. Назначен был 2-й эскадрон фон Мекка. Курашвили напросился с эскадроном, полковые фельдшеры намаялись на хозяйственных работах и по выведению вшей у прибывавших из маршевых эскадронов, а Курашвили, напротив, заскучал, потому что всех раненых он давно отправил в тыл.

Эскадрон выдвинулся на рассвете и на свежих лошадях к полудню преодолел больше 30 вёрст строго на юг. После короткого привала эскадрон пошёл к уже угадывавшемуся на горизонте Августовскому лесу и встретился с двумя вестовыми из Осовецкой крепости, скакавшими на север в городок Мариамполь для состыковки с гвардейскими Его величества лейб-кирасирами. Фон Мекк уточнил с ними схему местности. Оказалось, что передовое охранение крепости находится не в Сопоцкине, а южнее, в 27 верстах, и оседлало шоссе Августов – Гродно, однако сил у них было недостаточно, чтобы выслать вперёд разведку, хотя бы до правого берега Августовского канала. Кроме того, от вестовых стало известно, что прервалась телефонная связь между крепостью и Ковно и по линии связи, по проводу, в сторону Ковно из Осовца выдвинулась группа телефонистов с охранением, но утром связь с ними тоже прекратилась. Выслушав вестовых, фон Мекк решил, что эскадрон пойдёт дальше по шоссе, не углубляясь в лес, и начнёт разведку в ночь, после того как войдёт в соприкосновение с передовым крепостным отрядом, то есть с их опорного пункта. Это было логично, потому что и людям и лошадям надо будет перед ночной работой хотя бы сколько-нибудь отдохнуть. Эскадрон прибавил скорость, и в 5 часов пополудни первый взвод был окликнут северным постом опорного пункта. Намаявшись в седле, Алексей Гивиевич Курашвили успел уже не один раз пожалеть, что вызвался на эту «прогулку».

После трёхчасового отдыха эскадрон разделился на взводы, и Рейнгардт, вместе с которым пошли фон Мекк и Курашвили, стал по полям и перелескам, обходя болота, продвигаться на север в сторону Августовского канала, до которого по схеме было вёрст около восьми. Августовский канал соединял протянувшиеся с запада на восток озёра, огибая с севера обширные болота.

Лес был прорезан грунтовыми дорогами и просеками, и на пересечении очередной дороги с очередной просекой уже в сумерках обнаружились около десяти трупов. Судя по катушкам и проволоке, это и была та самая группа из крепости Осовец по восстановлению связи – она попала в засаду. Взвод начал спешиваться, и в это время застрочил германский тяжёлый пулемёт и стали хлопать винтовочные выстрелы совсем близко – взвод Рейнгардта попал в ту же самую засаду. Стали отходить, прихватив тела телефонистов, один ещё был живой, и Курашвили пытался ему помочь, и вдруг стало известно, что ранены фон Мекк в руку и Рейнгардт непонятно куда, куда-то в пах, и находится без сознания. Взвод отошёл на версту и снова спешился. Погони не было, с немцами не было кавалерии. Курашвили осмотрел Рейнгардта, германская пуля попала ему в наружную подвздошную артерию и застряла. Из-за этого кровопотеря была медленная, но само ранение крайне опасное. Сам Алексей Алексеевич Рейнгардт был без сознания, и это было хорошо, потому что, будь он в сознании, ему было бы нестерпимо больно. Он только-только спешился и в этот момент был ранен, так объяснил один из драгун.

Однако, несмотря на трагедию, цель разведки была выполнена полностью: германцы, даже если небольшими силами, стоят на южном берегу Августовского канала. И прояснилась судьба осовецкой крепостной команды по восстановлению связи.

Драгуны навязали носилки, укрепили между лошадьми, и взвод пустился в обратный путь. Курашвили знал положение дел в лазарете крепости Осовец, посоветовал Василию Карловичу, и тот принял решение идти туда.

В полночь во главе взвода фон Мекк, не пришедший в сознание Рейнгардт и Курашвили уже были в крепости, и Алексей Гивиевич, сдавая раненых, встретил там Татьяну Ивановну Сиротину. И ему показалось, что его мечта сбылась. Но ничего не произошло. Татьяна Ивановна помнила его ещё с февральской осады Осовца и относилась к нему очень хорошо, как к врачу, как к специалисту, знатоку своего дела, и только. Она же не знала, что они такие близкие московские соседи, что, скорее всего, их кухарки обсуждают своих хозяев, когда делают покупки в окрестных магазинах на Никитской или вместе оказываются на Смоленском рынке. Алексей Гивиевич страстно хотел исправить это положение, но не знал как. А казалось бы, чего проще, надо всего лишь спросить: «Уважаемая (дорогая), нет, последнее вычеркнуть… уважаемая Татьяна Ивановна, как поживают ваша матушка и мопсы?..» Тут бы пригодились имена и клички, в смысле матушки и собачек: одна собачка палевая с чёрной мордой, а другая – тоже палевая с чёрной мордой. Страшные! А мопсы всегда страшные! И как это так, думал об этом доктор Курашвили, почему чем красивее женщина, тем уродливее у неё собачки, именно что не собаки, а собачки, которые могут не защитить, а выгодно оттенить, что ли?

Он не знал ни имён, ни кличек и, осознавая, что, окажись сейчас здесь его кухарка, вопрос был бы сразу решён, но тут же приходила в голову мысль, что если бы кухарка оказалась здесь, то не потребовалось бы никаких имен, потому что Татьяна Ивановна наверняка её знает, и уж точно, что её знает матушка… и мопсы. И мопсы подняли бы лай, и все присутствующие стали бы с ними, мопсами, сюсюкать. В этом месте мысли у Курашвили разлетались, поднималась грудь, но сразу приходила и тоска.

Потому как Алексей Гивиевич знал, что Татьяна Ивановна служит на санитарном поезде № 1 Гродненского крепостного лазарета, он мог точно представить себе географию её разъездов, помимо крепости Осовец. И он когда покидал полк, то всегда мечтал, что там, куда он приедет, он может её встретить, и всегда был к этому готов, и даже так и получалось на одну секунду, на каком-нибудь перроне или ещё в каком-нибудь совсем не случайном месте. И один раз он увидел и услышал, как к Сиротиной «подъехал» какой-то подпоручик, просто попутчик, даже не раненый, и сказал, что его зовут «имярек» и что они где-то встречались. Татьяна Ивановна молча глянула, и подпоручик смутился. И на Курашвили эта сцена подействовала, то есть отбила желание начинать нужный разговор с того, что они соседи! В маленькой Москве все соседи… И это не давало никакого повода… А Татьяна Ивановна всегда, когда даже мельком видела Курашвили, очень приветливо улыбалась ему и махала рукой, если её поезд уже трогался, а Курашвили оставался на месте. И тут он начинал мучиться: «А чего я мучаюсь, мы и так знакомы!..» Но они были не так знакомы, не так, как ему хотелось. И ещё этот томик Чехова, который она сунула ему в руки тогда, на путях в Белостоке… Он его брал в руки, разглядывал и определил, что пятнышко на обложке – это точно человеческая кровь. Но ни разу не раскрыл.

Татьяна Ивановна поправила одеяло, укрывавшее спину и плечи Алексея Рейнгардта. Он лежал на боку с обложенной подушками, поджатой, подвязанной бинтами к груди ногой. Она всмотрелась в его закрытые глаза, вздохнула и села рядом. Кювета со шприцами стояла на медленно горящей спиртовке. Почему-то Татьяна Ивановна была уверена, что именно сегодня, именно в её дежурство Алёша откроет глаза и тогда надо будет всё сделать быстро, иначе, если только он почувствует ту боль, которая в нём сидит, он умрёт. Этой боли никто не выдержит.

Татьяна Ивановна всё вокруг себя видела. Она видела, как на неё смотрит только что вышедший из палаты доктор Курашвили. Она помнила его с самой февральской осады в Осовце, но ещё тогда, когда познакомилась с этим замечательным доктором, то уже точно знала, что это не первая встреча, а когда была первая, она не могла вспомнить.

Она вокруг себя всё слышала, особенно ужасные мужские тихие с присвистом выдохи, когда она появлялась в окопах. Ей приходилось переодетой ползать по полю боя и вытаскивать раненых. Но нельзя же ползать по земле, по грязи или снегу в том, в чём она ходила в госпиталь, невозможно, ну не в юбках же туда-сюда елозить ногами. Поэтому она надевала солдатские штаны и рубаху, она сама сняла их с убитого, отстирала, отгладила, и сейчас они уже такие застиранные и заглаженные. К ботинкам научилась подматывать обмотки, сама сшила манишку, белую с красным крестом, чтобы раненые в поле видели, кто к ним ползёт, и не стрельнули, и на голову сшила короткую накидку, тоже с крестом, совсем маленьким, потому что германцы стреляли по этим крестам очень метко. Когда она перед боем появлялась в окопе в таком наряде, то у себя за спиной слышала много, но даже не оглядывалась, чтобы не увидеть лиц. Она их ещё увидит на поле боя, когда они будут не шептаться, а в полный голос звать: «А-а-а! Кто-нибудь! Ко мне-е! Спасите! Санита-ар!» Никто же не виноват, что до ранения мужчина – это мужчина, а после ранения он – раненый. Раненым она помогала. Мужчинам не помогала и ловила на себе все взгляды, как любая женщина, но эти взгляды только смешили её. А Курашвили ещё заставлял копаться в памяти, однако кроме Осовца она не могла его ни в каких других обстоятельствах своей жизни вспомнить. И всё же он был для неё какой-то другой, не как остальные. Она старалась его потаённых взглядов избегать, поэтому сама всегда была с ним открыта. Другое дело Алексей Рейнгардт – Алексис, Алёша. Он был помолвлен с подругой Татьяны Ивановны, и Татьяна Ивановна, чтобы не помешать их счастью, сделала вид, что из-за какой-то ерунды обиделась и с подругой рассталась.

Сейчас Алёша лежал перед ней, и Татьяна Ивановна знала, что она должна сделать, если он придёт в себя. Она должна его выходить ради подруги и сгладить свою невольную вину. Она тайно любила Алексея Рейнгардта, но об этом никто не знает. Нерасшифрованным туманом само по себе в её душе жило чувство, она не пыталась в нём разобраться, оно было для неё естественным, как для женщины ощущение материнства… разве женщина пытается разобраться, что такое для неё материнство? Раз женщина любит, значит, существует материнство. Существует, и всё!

Если есть женщина, значит, есть и чувство.

Она ждала знака, что дрогнут пальцы Алексея или дрогнут веки.

И вдруг вспомнила фигуру только что вышедшего из палаты Курашвили, он как-то неловко прижал к груди томик Чехова. А этот томик, она его узнала… Боже мой!.. Ей подарил поручик… или подпоручик… как же его фамилия? Нет… она не помнила фамилии того раненого молодого офицера, который подарил ей этот томик и не заметил, что испачкал его кровью, а потом умер.

Она стала переливать кипяток в кювету со шприцами и радовалась тому, что вот только что свалился камень с её души, и она вспомнила, когда первый раз увидела Курашвили. Она вспомнила стоящие три фигуры на снегу, одна фигура её дядюшки, вторая коменданта санитарного поезда, и там же стоял доктор Курашвили…

Вдруг она услышала стон…

Она обернулась и увидела, что Рейнгардт на неё смотрит, у него были расширенные глаза, оскаленные зубы, и он тянул руки к подвязанной согнутой ноге. Это и было то страшное, чего нельзя было допустить, – если он освободит ногу и выпрямит, то наружу хлынет кровь, и тогда ему останется жить несколько минут. Татьяна Ивановна бросилась к кровати, схватила руки Рейнгардта и стала кричать во весь голос.

Они кричали оба.

Ещё было утро, врачи и фельдшеры обходили раненых, и все быстро собрались вокруг Рейнгардта. Перевозить в операционную было некогда и нельзя – оперировать надо прямо здесь. Фельдшера и санитары стали носить инструменты и медикаменты. Прибежал Курашвили, он так и не заснул и услышал про переполох. Санитары держали руки Рейнгардта, один удерживал согнутой ногу, фельдшеры приготовили гору тампонов, Татьяна Ивановна смывала спиртом руки хирургу, а Курашвили уже накинул на нос и оскаленный рот Рейнгардта ватную маску, намоченную эфиром. Рейнгардт закусил её, рычал и через несколько секунд затих.

Операция была короткой, пуля сидела неглубоко и затыкала собой артерию, поэтому, когда хирург извлёк пулю, дело было только за тем, чтобы быстро зашить рану и не дать вытечь много крови.

Рейнгардта перебинтовали и привязали руки к кровати.

Когда извлечённая пуля, брякнув, укаталась в кювете, Татьяна Ивановна вздохнула, и ей показалось, что только что кончилась охота на маленького, злобного и очень опасного зверька. Она обвела взглядом всех. Хирург и фельдшера стаскивали с себя повязки, Алексей Рейнгардт лежал на спине, над ним стоял доктор Курашвили, и Татьяне Ивановне показалось, что Рейнгардт похож на рыцаря Айвенго, а измождённый бессонными ночами Курашвили на смерть. Но всё было наоборот, это в Рейнгардте только что сидела затаившаяся смерть, а Курашвили и ещё четверо её изгнали.

Поручик Рейнгардт оброс курчавой бородкой и действительно был похож на средневекового рыцаря. Татьяна Ивановна смотрела на него, сквозь него, не в силах освободиться от тех образов, которые только что пришли. Она мотнула головой, ещё раз вздохнула и села на табурет: «Черт возьми эту войну! Это всё она!»

Все вышли. С Татьяной Ивановной в палате остался санитар, на тот случай, если раненый вдруг очнётся после наркоза и попытается пошевелиться.

И Курашвили понял, что и на этот раз ему не удастся открыться перед Татьяной Ивановной. Он похлопал себя по карманам и решил, что выпьет спирту и тогда точно заснёт.

* * *

Подполковник Вяземский принимал полк.

Ротмистр Дрок выстроил пять эскадронов, учебную команду и обоз. Перед серединой полка были приготовлены аналой и молебный столик. Раздались команды: «Шашки в ножны! Трубачи на молитву! На молитву, шапки долой!»

На правом фланге № 1-го эскадрона у знамени замерли трубачи. На левом фланге возглавлял обоз ветеринарный врач: в два ряда построились фельдшера, кузнецы, седельники, конюхи и все остальные до последнего человека. В строю отсутствовал № 2-й эскадрон и врач Курашвили, за ним отправили трёх драгун и санитарную двуколку.

После молитвы Дрок отрапортовал и сдал полк, Вяземский принял и поехал вдоль рядов. Дрок ехал рядом и молчал. В эскадронах с № 1-го по № 4-й на командира полка смотрели закаленные в боях молодцы, они показались Вяземскому одинаково рублеными и обветренными. Дальше было хуже, драгуны, вновь испечённые, сидели в сёдлах кто как, и лица по большей части у них были смятые испугом. Вяземскому было понятно, что сказать тут нечего, пополнение набиралось, как голодные рыбаки выцеживают речку мелкой сеткой, забирая и рыбу, и рыбешку, и всё, что попадётся, и тину. Разномастные люди на разномастных лошадях.

Вяземский всматривался в глаза, его наполняло разочарование, а когда он доехал до первого новобранца № 6-го эскадрона, то уже и переполнило, но он сдерживался, чтобы никак этого не показать, сознавая, что испуганный человек становится хрупким, как пересохшая и выветренная глина.

– Здорово, молодцы! – прокричал он драгунам № 6-го эскадрона, и те ответили. Но лучше бы промолчали. Из-за спины послышалось что-то похожее на шелест, это тихо ржали эскадроны с первого по четвёртый. На них оглянулся Дрок и от седла погрозил плёткой.

К середине дня во главе своего эскадрона до расположения полка добрался Василий Карлович фон Мекк. Он не уберёг себя, потому что торопился, и правое плечо его гимнастёрки побурело от крови.

Для отдыха и пополнения полк квартировал в казармах 27-й артиллерийской бригады на южной окраине городка Олита в большой роще на берегу Немана. Погода стояла отличная, и Дрок предложил обедать на воздухе. Клешня, как денщик командира полка, возглавил офицерских денщиков, поставил не очень далеко походную кухню № 1-го эскадрона и, судя по запаху, готовился накормить офицерское собрание пойманной ночью рыбой.

Отец Илларион шёл к офицерам, когда все уже собрались. Он чувствовал себя неважно. Он всю ночь, как это называл вахмистр Четвертаков, «пробулькался» на воде. Четвертаков возглавил команду рыбаков, в Олите арендовали несколько лодок, за неделю из расплетённых отличных шёлковых шнуров несколько опытных в рыбалке драгун сплели сети, и рыбалка получилась очень удачной. Поймали сомов, щук, несколько мешков карасей, плотву и много всякой мелочи. Всего до десяти пудов. Наловили и два мешка раков. И сейчас Клешня уже заканчивал кашеварить.

К сервированному столу офицеры не подходили, стояли группами. Самая большая группа, пятнадцать человек, были вновь прибывшие, они держались в стороне. Дрок, пока ещё распоряжавшийся, не торопился их звать. Он, адъютант Щербаков, отец Илларион, по-свежему перебинтованный ротмистр фон Мекк и другие старые офицеры полка стояли рядом с палаткой Вяземского и ждали, когда тот выйдет. Аркадий Иванович хотел продемонстрировать офицерам купленную в Москве английскую винтовку и немного задерживался.

Солнце висело на пяти часах после полудня. Небо, чисто проветренное, светилось ярким синим. Над биваками, там, где стояли драгуны, поднимались дымы от эскадронных кухонь и распространялся запах ухи.

– Эка вы, батюшка, накормили целый полк! – поглаживая свисающие усы, пошутил ротмистр Дрок.

Отец Илларион вздрогнул, ему бы сейчас не шутки шутить, а завалиться на сено и поспать всласть, но положение обязывало, и он устало парировал:

– Это, Евгений Ильич, не я, это надо благодарить того иркутского начальника призывного пункта, который вместо того, чтобы определить Четвертакова в сибирские стрелки, с какого-то, видать, празднования всё перепутал и определил его в кавалерию, то бишь к нам. Повезло, можно сказать!

– И так прямо тридцать мешков и наловили? – Щербаков, не слезавший с седла последние трое или четверо суток, имел вид страшно голодного человека. – За одну ночь?

– Не за одну, Николай Николаевич, а за целую! – Отец Илларион хотел ещё что-то сказать, но из палатки вышел Вяземский. У него в руках была плоская длинная коробка, красиво обтянутая кожей. Офицеры сгрудились вокруг, Аркадий Иванович поддерживал коробку на левой руке, а правой открыл крышку на себя, и офицерам представилась необыкновенная красота. Аркадий Иванович, чтобы полюбоваться восхищением офицеров, а было отчего, поднял на них взор и краем глаза увидел, как из группы новичков шагнул корнет – его имени Вяземский ещё не запомнил – с явным желанием подойти, однако остановился. Вяземский заинтересовался, передал коробку Дроку и подозвал корнета. Тот не пошёл, а сорвался.

– Корнет Кудринский! – представился он. Вяземский видел, что корнета тянет к нему как магнитом.

«Что это он такой стремительный? Или невыдержанный? – несколько недовольно подумал Аркадий Иванович. – И что за дело у него такое срочное?»

– Разрешите поинтересоваться, ваше высокоблагородие! – скороговоркой выпалил корнет.

Рядом, глядя внутрь коробки, стоял Дрок. Он поднял на корнета глаза, и выражение его лица сменилось с восхищённого на недовольное. Но в присутствии командира полка он ничего не сказал.

– Это ведь… – корнет кивнул на лежащую в коробке английскую винтовку, – «Джефрисс», тысяча девятьсот восьмого года! Калибр ноль триста тридцать три дюйма, магазин на пять патрон и замок для прицельной трубки, дальность полёта пули одна миля восемьсот девяносто ярдов. Прицельная дальность одна миля двести пятьдесят два ярда, начальная скорость полёта пули…

Офицеры с восхищением смотрели на корнета. Дрок крякнул, и корнет смущённо умолк.

– Ну что же вы, Кудринский? – подбодрил его Вяземский.

– Это, господа, любимая винтовка моего дяди, он… – Корнет замялся, не до конца понимая, удобно ли то, что он так беспардонно влез между старшими офицерами.

Дрок посмотрел на Вяземского, тот поднял плечи, и Дрок принял корнета на себя – он повернул коробку в его сторону:

– Именно эта?

Корнет стушевался и потупил глаза.

– Ну же, корнет? – наседал на него ротмистр. – Почему эта? И что у вас за дядюшка такой?

– Лесной объездчик…

– Из каких лесов?.. – это уже с ехидцей спросил Щербаков, ситуация из неловкой обращалась в забавную.

– Пермских! – не поднимая глаз, как провинившийся гимназист, глухим голосом сообщил корнет Кудринский.

Вяземский поймал на себе взгляд отца Иллариона и позволил ему задать вопрос:

– Молодой человек, а вы сами-то откуда будете?

Услышав интонации далёкие от военных, корнет поднял глаза на батюшку и ответил:

– Из Алапаевска!

– Да что вы? – удивлённо и радостно одновременно воскликнул батюшка. – Почти сосед! Господа! Молодой человек – почти мой сосед… мы с ним прямо по разные стороны границы Пермской и Тюменской губерний… А как вас по имени, свет-отчеству?..

– Сергей Алексеевич… – смущённо ответил Кудринский.

– А маменька как вас величает? – с хитренькой улыбочкой спросил фон Мекк.

Не ожидавший подвоха Кудринский ответил:

– Сергуня…

Офицеры расхохотались. Они хватались друг за друга, за локти, как полынь на ветру, качаясь и толкая друг друга плечами.

Корнет Кудринский стоял с белым лицом, а отец Илларион сдвинул брови и ждал, когда хохот или взлетит на высшую точку, или опадёт, чтобы сказать офицерам, что…

– Господа! Так негоже! – Отцу Иллариону еле удалось вклиниться между двумя громовыми сотрясениями, и тут крякнул Вяземский. Ему тоже было смешно, даже очень, но он сдерживался, хотя если бы он не был командиром полка, а командиром эскадрона, то хохотал бы вместе со всеми.

– Я вам, господа, не дам в обиду моего земляка! – упорствовал отец Илларион, и ему помог Вяземский:

– И такого ценного специалиста!

Смех умолк, но офицеры ещё внутренне повизгивали и едва сдерживались, когда их замутнённые слезами блуждающие взгляды попадали на Сергуню.

Корнет стоял в полной растерянности и уже горько жалел, что не сдержался и, как мальчишка, прибежал хвастать своими познаниями. Положение неожиданно исправил ротмистр Дрок:

– Я думаю, господа, что Сергея Алексеевича нам послала сама её величество военная удача… – Офицеры разом посмотрели на абсолютно серьёзного Дрока, хотя секунду назад он заходился от хохота, так что за него становилось страшно, что вот-вот захлебнётся. – У нас есть несколько похожих орудий убийства, трофейных разумеется. – И он обратился к Вяземскому: – Господин подполковник, только мы в этих крестах и чёрточках никак не можем разобраться, которые видны в оптической трубке. Может…

Все посмотрели на Кудринского, однако Вяземский перебил:

– Обедать, господа! Денщики уже не знают, как обратить на себя внимание, думаю, у них всё простыло!.. – И вдруг у него мелькнула мысль: «Не повезло с корнетом Введенским, может быть, повезёт с корнетом Кудринским?» И Аркадий Иванович вспомнил, что когда они с Дроком и фон Мекком в конце апреля были в штабе Северо-Западного фронта, то мельком видели Введенского, но тот не подошёл.

Обед растянулся. Рыба была хороша: и тройная или четверная на раковой юшке уха, и печёные и поданные на ветках цветущей черемухи полупудовые сомы. Особенно порадовали раки. Дрок слал Вяземскому благодарные взгляды за коньяк из закромов симбирской тётушки, понемногу наливал офицерам, и никто не хмелел. И все благодарили счастливого рыбака вахмистра Четвертакова, кто знал, и абсолютно все – батюшку, а тот, смущаясь, только потряхивал седыми волосами и говорил, что рыбалка – это удача и благодарить надо Господа и мастеров своего дела. Историю, как поседел отец Илларион, молодым офицерам уже рассказали, и они смотрели на батюшку с восхищением. Отец Илларион от этого смущался ещё больше. Вяземский же ловил на себе взгляды корнета Кудринского. Он выбрал удобный момент, когда кто-то из молодых офицеров рассказывал свежий анекдот, подозвал корнета к себе и отошёл с ним на несколько шагов.

– Вы пользовались такой винтовкой или только видели её? – Он хотел прибавить «в руках своего дяди», но сдержался.

– Я, господин подполковник, из неё стрелял…

– И как? Удачно? – Вяземский видел, что корнет говорит серьёзно.

– Кабана на тыщу шагов, зимой, на снегу, – ответил, как отрезал, корнет.

– А можете нам предъявить… такую стрельбу? – Вяземский решил проявить командирскую твердость с корнетом. Когда представлялась возможность, ещё в дороге, он открывал коробку, доставал винтовку, сначала долго не мог вставить в замок прицельную трубку, а когда научился, обнаружил, что в неё практически ничего не видно – в трубке всё было мутное, чётко был виден только крест по центру, а спросить было некого.

– Могу, но не стоит.

Ответ корнета удивил Вяземского.

– Почему?

– Дело в том, ваше высокоблагородие…

– Можете обращаться ко мне по имени-отчеству.

– Я, ваше… извините, Аркадий Иванович… мне от дяди здорово попадало, когда я стрелял зря, из баловства…

Теперь Вяземскому стало ясно, что юноша знает, что говорит.

– …в общем, дядя объяснил, что винтовки такого вида сделаны очень точно: сверловка ствола, подгонка патрона, количество в патроне пороха и так далее, поэтому каждый выстрел разбивает ствол, микроскопически, но с каждым выстрелом ствол изнашивается, и надо, чтобы каждый выстрел попадал в цель…

– А как научиться?..

Корнет помолчал и неожиданно улыбнулся:

– Надо просто уметь хорошо стрелять, а научиться можно и без стрельбы, надо только хорошо освоить прицельную трубку и определять… – Тут корнет замолчал.

– Что определять?

– Расстояние до цели… направление ветра… – Кудринский говорил это с паузами, видимо, рассчитывая, что у командира не хватит терпения, и он его перебьёт, но Вяземский молчал, смотрел на него и ждал.

– …состояние погоды, влажность, учитывать время дня, температуру воздуха… и… скорость передвижения цели… – Тут он снова замолчал.

– Что ещё?

– Износ ствола!

– И как вы?.. Всё это умеете?

– Да, – твердо ответил корнет.

Вяземский не знал, что делать, что предложить. Он оглянулся на офицеров, те ели и шумели, и никакой подсказки он оттуда не мог ждать, но что-то надо было делать.

– Всё же, Сергей Алексеевич, я попрошу вас сделать выстрел.

– Здесь? Сейчас?

– Да.

– Господин подполковник, а винтовку чистили?

– Я до неё не дотрагивался, только вставлял прицельную трубку в замок…

– Принадлежность?..

– Принадлежность имеется, шомпол и всё остальное в коробке…

– А я могу?..

– Конечно, давайте пройдём в мою палатку. Прошу!

Они вошли в палатку, Вяземский показал на раскладную кровать, на ней лежала закрытая коробка с винтовкой, и заметил блеск, заигравший в глазах корнета.

«Азартный!» – подумал Аркадий Иванович.

– Разрешите? – спросил Кудринский.

Вяземский кивнул.

Кудринский уверенно открыл коробку, ловко подхватил винтовку с подстилки из тонкого светло-синего сукна и огляделся. Вяземский понял, что корнет ищет, на что уложить винтовку и принадлежность, нужен был стол. Аркадий Иванович выглянул из палатки и попросил найти Клешню. Клешня явился через минуту.

– Можете организовать стол? – спросил Вяземский денщика.

– Могу, ваше высокоблагородие, а для че… – Тут он увидел стоявшего с винтовкой корнета и сообразил. – Момент’с, ваше высокоблагородие!

Аркадий Иванович припустил это «Момент’с», сказанное Клешнёй в чисто трактирной манере, видимо механически, он смотрел, как Кудринский нежно ощупывает и оглаживает винтовку и как облизывает губы.

«Как есть азартный!»

Через пару минут Клешня просунул в палатку лицо и доложил, что стол готов. Вяземский с корнетом вышли. Стол был поставлен рядом с обеденным, но офицеры не обратили на это внимания. Клешня и здесь показал себя предусмотрительным – на столе была расстелена чистая белая тряпка.

Кудринский сделал неполную разборку и стал протирать детали, тёр долго и подолгу рассматривал, поднося близко к глазам, потом взялся за шомпол и протирал ствол. Для проверки достал носовой платок, скрутил уголок жгутиком и затолкал в начало ствола и в замке, раскрутил и посмотрел – носовой платок остался белым. Потом смотрел в ствол, подняв его к небу, и после этого собрал винтовку. Подозвал своего денщика, что-то шепнул, денщик подошёл к Клешне и тоже что-то шепнул. Клешня сначала посмотрел на денщика, потом на Вяземского.

«Экое воспитание у корнета! Должно быть, маменькин сынок!» – подумал Вяземский, кивнул, и Клешня подошёл.

– Господину корнету требуется патрон, ваше высокоблагородие.

– Ключ к цинке должен быть прикреплён к днищу, снизу, – протирая чистой тряпицей винтовку, произнёс Кудринский, как бы ни к кому не обращаясь.

Клешня ушёл и вернулся с патроном. Кудринский взял, внимательно осмотрел и также тщательно, как всю винтовку, протёр. Закончив, он всё, что было у него в руках, положил на стол.

– Я готов, ваше высокоблагородие! Укажите цель!

– Цель? – Вяземский наблюдал за корнетом, как когда-то в классах он наблюдал за учителем химии, делавшим опыты, тогда было любопытно, но страшновато, в учительских руках или на кюветах всё время что-то загоралось, дымило, взрывалось, совершенно неожиданно, хотя все именно этого и ждали. Тут тоже было любопытно и тоже страшновато, потому что офицеры перестали есть, шутить и собрались в полном молчании вокруг стола. Стрелять предстояло Кудринскому, а волновался затеявший всё это Вяземский.

– Цель? – переспросил он и стал оглядываться. Между собой переглянулись ротмистры фон Мекк и Дрок, и Дрок пошёл к обеденному столу и вернулся с пустой бутылкой из-под сельтерской воды.

– Где ставить, какова дистанция? – спросил Дрок корнета. Корнет посмотрел на Вяземского. Тот развёл руками.

– Можете не ставить, господин ротмистр, можете кинуть в воду, – спокойно ответил Кудринский.

– Вы уверены?

– Да, только не затыкайте пробкой.

– Почему?

– В бутылку зальётся немного воды, и она будет плыть стоймя, горлышком кверху…

– Её совсем не будет видно…

– Немного будет.

– Воля ваша, – сказал Дрок и остановился в выжидательной позе.

– Разрешите? – Кудринский обратился к подполковнику.

– Да, приступайте, – разрешил Вяземский, поскольку более ничего не оставалось.

Кудринский зарядил и повернулся к реке. Вдруг ротмистр спросил:

– А вам бросать по течению или против?

– Можете по…

Дрок размахнулся и бросил бутылку. Бутылка улетела далеко и плюхнулась в воду, утонула, всплыла, покачалась из стороны в сторону и дальше поплыла, спокойно высовываясь горлышком из воды. Кудринский стоял и не целился. Бутылка отплыла шагов на сто. Кудринский стоял. Неожиданно пошутил фон Мекк:

– Если так будет продолжаться и дальше, то её подстрелят под Мемелем германцы!

И также неожиданно ему вторил Щербаков:

– Жалко, что не вложили в неё записку какой-нибудь литовской девушке, мол: «Привет из Алапаевска!»

Однако офицеры на шутки не отреагировали, они стояли у Кудринского за спиной и ждали выстрела. Кудринский повернулся, на его лице была широкая улыбка, он воспринял шутки своих новых товарищей как шутки. Не смешно было Вяземскому и отцу Иллариону, тот подобрался к подполковнику и взялся за рукав его френча.

Бутылка плыла дальше, Кудринский выжидал и, когда бутылка отплыла ещё шагов на тридцать, поднял прицельную планку, вскинул винтовку, недолго целился и выстрелил – бутылка лопнула большим водяным шаром.

Все дожидались, когда в ушах пройдёт звук выстрела, стали смотреть друг на друга, на Кудринского, тот открыл затвор и выпустил из него пороховой дым и даже дунул в замок, потом повернулись к Вяземскому и стоявшему рядом, с замершим оскалом улыбки, отцу Иллариону.

Вяземский спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Господа, а ещё есть бутылки?

– Как не быть? – ответил Дрок. – Найдём!

И тогда подполковник обратился к корнету:

– А с прицельной трубкой… и подальше, шагов на пятьсот…

– Шестьсот! – ответил Кудринский.

– Шестьсот! Павлинов, несите патрон.

– Один, ваше высокоблагородие?

– Один, – ответил за подполковника Кудринский.

Дрок пошёл за пустой бутылкой, Клешня метнулся к палатке, остальные остались ждать.

Клешня выскочил со сжатым кулаком, глянул на Вяземского, тот жестом его подозвал, и Клешня подбежал.

– Отдадите патрон и от меня по течению идите по берегу шестьсот шагов, – сказал ему Вяземский, потом оглядел Клешню снизу вверх и добавил: – Только сильно не махайте! У вас в шаге косая сажень. Идите. Насчитаете, кричите!

Клешня отдал патрон и пошёл к берегу. Дрок кинул бутылку. Бутылка упала, утонула, всплыла, но всплыла на боку, все поняли, что бутылка закупорена пробкой, и посмотрели на Дрока. Тот оскалил улыбку и произнёс:

– Вражеская бутылочка! Хитрит!

Бутылка плыла. Клешня исчез в прибрежных кустах.

Бутылка удалялась по широкому, прямому в этом месте Неману и постепенно становилась всё меньше. Теперь Кудринский смотрел на воду через прицельную оптическую трубку. Некоторые офицеры перестали различать бутылку на воде. В одном месте бутылка замерла и поплыла по кругу, те, которые её видели, затаили дыхание, но через несколько секунд она выправилась и снова поплыла прямо, всё отдаляясь. Вдруг оттуда, куда ушёл Клешня, раздался крик:

– Шестьсот!

В этот момент Кудринский выстрелил. Теперь уже никто ничего не видел, только Дрок шёл к Вяземскому, он снял фуражку и вытирал в ней пот.

– Мне нечего сказать! – произнёс он.

– А бутылка? – спросил потерявший её из виду Вяземский.

– А бутылки нет!

Ошеломлённые, офицеры несколько секунд молчали. Кудринский как ни в чем не бывало разрядил оружие, подобрал гильзу и положил её в карман. Он подошёл к Вяземскому и попросил:

– Господин подполковник, Аркадий Иванович, разрешите я почищу.

В этот момент на поляне одновременно появились Клешня и вахмистр Четвертаков. Клешня был выше сапог мокрый и в полном восхищении, он видел попадание пули в бутылку. Четвертаков выскочил на поляну на своей Красотке. Красотка, неожиданно увидав много людей, дала свечу. Четвертаков осадил и соскочил. Он хотел что-то спросить, но, разглядев улыбавшихся офицеров, выдохнул. Вяземский понял беспокойство вахмистра и подозвал к себе:

– Вы, вахмистр, не беспокойтесь, всё в порядке, мы тут репетируем с новым оружием, и, кстати, я нашёл вам репетитора.

Четвертаков не всё понял.

– Учителя по сверхметкой стрельбе.

Четвертаков опять не всё понял, но Вяземский уже повернулся к Кудринскому и жал ему руку.

Ротмистры Дрок и фон Мекк в сопровождении Щербакова и денщиков далеко ушли от стола. Обедающие к тому времени уже мечтали о десерте. Дрок испросил разрешения у Вяземского в честь такой замечательной стрельбы угостить офицеров. Всем офицерам предложили кофе и коньяк.

Ротмистры нашли на берегу старую купальню с лавками и отдали распоряжение денщикам. Те установили пять пустых бутылок, и Дрок и фон Мекк стали стрелять. Они соревновались. Они, сколько друг друга знали, всё время соревновались, и ни один другого ни разу не победил, и наступил момент, когда они поняли, что продолжать соревнование в чём бы то ни было бессмысленно, и прекратили, но здесь после такого выстрела молодого корнета прежняя страсть снова возымела своё – взыграло ретивое. И они стреляли по бутылкам. Стреляли с левой руки, потому что у фон Мекка правая была раненая. Василий Карлович, правда, протестовал, но Евгений Ильич настоял на своём. Сериями по пять бутылок. Никто не дал промаха, и бутылки кончились.

Ротмистры просчитались, стрелять надо было по четыре. Бутылки кончились на фон Мекке, и ему надо было дать удовлетворение. За Василием Карловичем оставалось ещё пять выстрелов, но стрелять стало не по чему. Дрок, кроме этого, расстрелял все патроны, а у фон Мекка ещё были. Ротмистры стали осматриваться, однако ничего подходящего для мишени не нашли, местные жители не бросали на берегу никакого пригодного мусора. Стали думать. Денщики, пристыженные чистотой места, убирали оставленное их господами стеклянное битьё, Щербаков курил с явственным намерением вернуться к столу, сытость дозрела, и ему уже хотелось сладкого; и в качестве секунданта он уже был не нужен, как вдруг Дрок сделал предложение:

– Василий Карлович, а как насчёт того, чтобы влёт?

Фон Мекк посмотрел на Евгения Ильича, ему уже было скучно, и ныла раненая рука, но он видел, что Дрок вошёл в азарт, и спросил:

– А во что?

– Да вот хотя бы в мою фуражку!

Василий Карлович удивился:

– А у вас их что – пять?

Евгений Ильич пожал плечами:

– Нет, одна, но попадите хотя бы раз!

Василий Карлович в некотором недоумении на секунду задумался, вдруг в его глазах сыграл чёрт, и он ответил:

– Согласен, только бросайте как можно выше!

– Известное дело, – обрадовался Дрок, он не заметил чёрта в глазах фон Мекка, снял свою старую, обветренную потёртую фуражку и за козырёк стал раскачивать. – Раз! Два! – считал он и на счёте «три» подкинул так высоко, как только смог.

Фон Мекк поднял револьвер, прицелился в самой верхней точке полёта, но не выстрелил; фуражка, вращаясь волчком, стала падать, Щербаков, затаив дыхание и забыв, что у него в зубах дымится папироса, смотрел, почему не стреляет Василий Карлович. Денщики бросили своё дело и тоже смотрели. Фуражка упала Василию Карловичу под ноги, и тут он начал в неё стрелять, в упор. Фуражка получала одну пулю за другой, она получала очередную пулю и каждый раз подпрыгивала, как радостный щенок, с которым играет хозяйский сынишка. После последней пули она замерла на зелёной траве, дымясь простреленным сукном. На всё это смотрели три открытых рта. Четыре. Молча. Из одного рта выпускался папиросный дым, и через него блестели глаза. Это был Щербаков. В его голове билась ключиком только одна мысль: «Интересно, а как об этом рассказать господам офицерам? – И ещё одна: – Что сейчас будет между господами соревнователями? – И третья: – Не стать бы мне и вправду секундантом?» Он закашлялся дымом – последняя мысль вывела его из состояния прострации.

– Господа… – сипло продавил он.

Василий Карлович неудобно укладывал револьвер левой рукой в кобуру и спокойно смотрел на Дрока. Тот поднял из травы фуражку, просунул через дырки пальцы и пошевелил ими. Очень грустно выглядел лопнувший пополам целлулоидный козырёк, будто на фуражку наступил слон. Все видели, что Дроку нечем дышать, и ни у кого не было смелости к нему подойти.

У компании от стрельбы и неожиданности произошедшего звенело в ушах.

– Изрядно! – наконец промолвил Дрок, не отрывая взгляда от фуражки.

– У меня есть для вас совсем новая, – спокойно сказал фон Мекк. – Новейшего образца, специально купил, когда был в отпуске, только не знал, как к вам с этим подъехать! А тут, видите, какой случай? Вы сами всё… и предложили.

Но Дрок будто не слышал сказанного, он смотрел на свои пальцы, просунутые через дырки.

– Да-а! – врастяжку промолвил он. – Вот это мастерство! Это вам не через оптическую трубочку… Это… – Он не закончил, повернулся и быстрыми шагами стал уходить в сторону лагеря.

Через час Дрок вернулся к столу, на его голове была папаха. Офицеры пребывали в самом добром расположении духа и восприняли такое появление ротмистра как эксцентричность. Фон Мекк хмыкнул по поводу упрямого характера своего боевого товарища: «Чудит, Плантагенет!» Щербаков счёл за лучшее промолчать. А денщики! Те не удержались: «А Зуб-то, Зуб! Расстрелял свою фуражку, так и не жалко, совсем уж, старая была, да чуть не вызвал Мекка на дуэль, а Щербаков в кусты убёг, а молодой корнет через трубочку, небось заговоренная, прямо так по Неману и пулял, да столько набил раков… Чудеса!»

Утром 6 июня полк получил приказ, снялся, к вечеру прошёл через опустевший город Ковно, переправился через Неман и устремился на север.

* * *

У Введенского сегодня был на удивление активный день. Но неприятный.

Предыдущие месяцы – конец апреля, весь май и половину июня – он наслаждался бездельем, Малкой и отсутствием забот. Маменька присылала деньги, и хотя цены росли, в том числе и в заведении Барановского, но посылки из дома плюс жалованье покрывали все расходы.

Корнет уже начал забывать о написанном донесении и почти не думал о его судьбе. Вспомнил только совсем недавно, когда в списках опасно раненных увидел фамилию поручика Рейнгардта А. А. и наименование своего полка, но ничего не испытал, расстояние между ним и полком стало настолько велико, что все прежние переживания и воспоминания ушли в прошлое.

Время, свободное от службы, – всего-то несколько командировок по лазаретам, – он проводил за чтением и с красавицей Малкой.

У Введенского не было забот. Заботы были у Малки – не забеременеть.

Она оказалась очень способной, через несколько недель после знакомства уже лопотала по-русски и смогла объяснить, что ей никак нельзя забеременеть, потому что сразу придётся выйти замуж за племянника Барановского, младшего сына его старшего брата, а следовательно, и расстаться. Расставаться им не хотелось.

Введенский был почти счастлив и был бы полностью счастлив, если бы Малка в действительности была Мария, а не иудейка. Их связь никому не могла открыться, потому что это означало бы конец карьере, даже если бы Малка приняла православную веру. Тут были большие сложности: во-первых, Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич нагнал полного страху на всё войско по поводу того, что евреи предатели и ждут не дождутся победы германца; а во-вторых, так или иначе, все родственники Малки оставались бы евреями, и куда Петя Введенский приведёт жену? В Офицерское собрание в круг полковых дам? Невозможно! В Дворянское? Тем более. Это омрачало счастливое самоощущение Пети, но только тогда, когда он об этом думал, а думал он об этом тогда, когда утром уходил от Малки на службу. А на службу он уходил каждый день и не думал до следующего утра. А наряд купил. Малка сама прошлась по магазинам, выбрала что-то невообразимо красивое, Петя сказал ей, чтобы она не смотрела на цену, дал деньги, и две недели назад они вдвоём сделали примерку.

В тот вечер Малка приготовила, судя по запахам, очень вкусный ужин; у Барановского Петя купил бутылку сладкого ликёра «Шартрез» для Малки и крепкого коньяка для себя. Примерка получилась очень красивая. Петя такого ещё ни разу не видел.

Малка купила всё – всё бельё, и белья оказалось много: чулки – прозрачные шёлковые, чёрные, в сеточку; корсеты – мягкий и с китовым усом; нижние юбки и ещё много такого, чему Петя не знал названий.

Малка зажгла в меноре свечи и даже, – Петя не заметил, каким образом, – от Барановского появился граммофон с пластинками.

Примерку начали перед ужином.

Малка пригласила Петю удобно расположиться на диване, рядом на столике поставила ликер и коньяк, фрукты и рюмки. Завела граммофон и стала выходить из спальни.

В первый выход на ней не было ничего. Она вышла на одну секунду и снова, как когда-то, посмотрела на Петю тем – прямым взглядом. У Пети перехватило дыхание: Малка предстала с распущенными волосами и прикрывшись руками.

Петя выпил глоток коньяку.

Второй её выход был в панталонах, очень скромных, без кружев, в обтяжку. У Пети снова перехватило дыхание, и он снова выпил коньяку. В следующий раз она вышла в чулках попеременно: сначала в прозрачных, потом в чёрных, потом в сеточку – одни чулки и подвязки. Потом были чулки и корсет, сначала мягкий, а после на китовом усе, его верхние оборки доходили только под грудь. Петя стал ёрзать на диване и пил коньяк вперемежку с ликёром, захотелось сладкого. Потом были нижние юбки без корсетов, Малка стала похожа на цыганку, и Петя почувствовал, что ему жарко, и снял китель. Малка выходила по-разному одетая или раздетая, в одном, в другом, и всё время на ней чего-то не было, именно того, что скрывало бы её прелести. Когда Малка перемерила уже, казалось, всё и осталось платье, она долго не выходила из комнаты, а когда вышла…

В доме Пети рассказы писателя Александра Куприна читали запоем, тихо обсуждали между взрослых, а от него прятали, но он их находил и тайно читал. И тогда из «Вешних вод» Ивана Тургенева к Петиному представлению о красивых и смелых женщинах прибавилась Суламифь. Петя выкрадывал рассказ на ночь, читал под одеялом и до утра не спал.

Малка вошла в гостиную. Она была в Петиной ночной сорочке, длинной, до пят, из тонкой бумажной материи. Петя сначала не понял, а потом увидел, что Малка разрезала ворот сорочки до пупка, и больше на ней не было ничего. Распущенные волосы, оголённые плечи, сорочка и смуглая кожа. Она не стала ничего представлять, а стала накрывать на стол. Она входила, выходила, наклонялась, присаживалась, поворачивалась то правым боком, то левым, и Петя при каждой перемене её позы всё видел. Видел всё то, что хотят видеть мужчины, когда они подсматривают за женщинами, а женщины вроде бы их не замечают. Она двигалась, поправляла плечики, запахивала ворот или открывала его, расправляла на коленях подол… Петя всё видел. Он видел всё, но… не целиком, не так, как когда Малка появилась перед ним вся голая. А Малка ходила в кухню, из кухни, приносила и ставила на стол еду, резала овощи, тоже перед ним; она двигалась, расставляла тарелки и раскладывала приборы, иногда она тянулась через стол и наклонялась, и тогда Петя тоже что-то видел, но опять не всё, и вдруг он понял, что представить её себе совсем голой уже не может, не может охватить её своим воображением полностью. Только кожа – матовая и смуглая.

Потом Малка села к Пете на колени и поцеловала, долго, сказала, что пойдёт умыться, и вышла в сени.

Июнь стоял жаркий.

Малки не было несколько минут. Петя потел, томился и отхлёбывал коньяк. Малка вошла. Не Малка. Перед Петей стояла Суламифь. В дверном проёме.

Суламифь явилась из виноградника перед молодым царём Соломоном в лёгком платье, тёплый встречный ветер прижал платье к её телу, платье облегало тело, и Соломон её увидел.

На Малке была мокрая Петина ночная сорочка.

Видение было недолгим. Малка вышла и через минуту вернулась в прозрачном оранжевом пеньюаре. Она подошла к граммофону и стала перебирать пластинки.

Утром следующего дня ещё в постели Малка сказала:

– Я не должна была зажигать в меноре свечи и ходить голая… Это большой грех, и за это меня накажет Бог, но я хотела, чтобы ты запомнил меня на всю жизнь. И не Малка я, и не Мария! Я Тега, помнишь?

Неприятности начались в понедельник, 21 июня: утром Введенского вызвали в делопроизводство генерал-квартирмейстера.

В пустом кабинете сидел приехавший из Ставки жандармский ротмистр. Он показал Введенскому на стул, а сам молчал и перелистывал довольно толстую папку. Через минуту-другую ротмистр поднял на Введенского глаза и сказал, что его зовут Михал Евгеньич. Введенский перед старшим офицером сидел, и, казалось, совершенно без дела. Ротмистр переворачивал страницы, листал, Введенский сидел и смотрел. Он ждал, что скажет ротмистр. Наконец тот перелистал до первой страницы и спросил:

– Господин корнет, вам есть что добавить к тому, что вы написали… – и он прочитал: – двадцать пятого сего апреля?

Введенский удивился, он смотрел на папку.

– Корнет, я вам задал вопрос! – повторил ротмистр, и тут до Введенского дошло, что перед ротмистром лежит его донесение, написанное два месяца тому назад, а к донесению… Что это?.. Подшито уже столько бумаг? Введенский не верил своим глазам.

– Корнет! – снова услышал он.

– Да, господин ротмистр, извините… – Он хотел спросить, что – эта папка, такая толстая, собрана по его донесению? Но не успел.

– Вам есть что к этому добавить, что вы молчите? – Лицо ротмистра было совершенно бесстрастное.

– Нет! – ответил Введенский. – Я вышел из полка уже больше двух месяцев и ничего не знаю…

– Ну что же! – промолвил ротмистр. – Тогда мне тоже! – Он захлопнул папку и посмотрел на корнета так, что было понятно, что разговор окончен, корнет свободен и может идти. Введенский поднялся. – Вы свободны! Только помните, корнет, что этот орден вам присвоен по представлению полка!

Введенский вышел. И почувствовал, как в нём закипает злоба. Он пошёл в своё делопроизводство и стал курить у окна.

«Это что же, и всё? Папку захлопнул… Я свободен… А Рейнгардту всё сошло с рук? – думал он. – Нашили целое дело, а я… что я ещё могу добавить?.. А что я могу ещё добавить, если я уже не в полку! Только то, что Рейнгардт демократ, либерал и социалист! – Эти слова Петя Введенский слышал от дяди, когда тот на короткое время приезжал к сестре, матушке Пети, отдохнуть от столичных министерских забот. – Что он якшается с нижними чинами запанибрата, что жрёт с ними из одного котла, ходит в солдатский нужник и носит солдатское бельё? – Здесь Петя злобно рассмеялся: – Ха-ха! Барон фон Рейнгардт жрёт с нижними чинами из одного котла в солдатском нижнем белье! – Петя живо представил себе эту картинку: Рейнгардта и драгун в одних кальсонах вокруг огромного чана со жратвой на фоне кривого сельского нужника, и с большой деревянной ложкой. – И почему они попрекают меня этим орденом? Я что, его украл?.. Наградили и наградили, сами наградили, я ничего не просил!» Злоба и обида настолько душили, что Петя готов был расплакаться. Под Лодзью он, субалтерн-офицер, без подчинённых, находился с отделением корнета Меликова, своего товарища по юнкерскому училищу, и отделение оказалось под артиллерийским обстрелом. Не поступало никаких команд, Меликова контузило, он не мог управлять, и тогда унтер Четвертаков Введенского и остальных вывел из-под обстрела. Просто вывел. Введенскому было стыдно перед унтером, он не совершил никакого подвига, просто гибли люди, и было так страшно, что решение могло быть только одно, и он вышел из боя. Драгуны вынесли Меликова, а все почему-то решили, что это не Четвертаков, а он спас друга! Меликов потом ему об этом сказал и сам был благодарен. Ему, а не Четвертакову! Потом кавалерия мало принимала участия в делах, одни только разведки. Меликов и Рейнгардт рвались в эти разведки, Рейнгардт из них не вылезал. Бр-р-р! Холод, грязь, темнота, вонь от гниющих трупов, впрочем, трупов было немного – война ещё туда-сюда двигалась, но всё равно… Меликов погиб под Могилевицами. И Рейнгардт опасно ранен. И матушка в каждом письме просит не геройствовать и не лезть на рожон. Он ведь у неё один. Да и ну её, эту войну, к чертям собачьим, он, что ли, её придумал? Рейнгардту она нужна геройство своё, храбрость, показывать впереди нижних чинов, так разве он не социалист? Об этом и писал, а при чём тут орден? И воняет от них всех так, что когда рядом пройдет, если за спиной, так не поймёшь, лошадь прошла или драгун.

На этом месте злых рассуждений Пети Введенского открылась дверь, и заглянул вестовой от дежурного и сказал, что его ждёт начальник делопроизводства военных сообщений.

Введенский вышел от начальника. Ему предстояло ехать в крепость Гродно. Туда должны прибыть какие-то новые вошебойки, их нужно получить, оформить документацию, сопроводить в крепость Осовец, сдать в лазарет и проследить за установкой. Поезд отходит через полтора часа.

Было жарко, так жарко, как бывает в конце июня, когда уже вот-вот июль. Однако Введенскому жара не мешала, у него от этой жары остались самые приятные воспоминания. Всего две недели назад была та чудесная примерка, чудесный спектакль, лучше которого Введенский ничего не видел. Его друзья гимназисты, когда им удавалось попасть в оперетки, потом, изгрызая в мокрый хлам мундштуки папирос, рассказывали такое про актрис, что захватывало дух и не верилось. За Петенькой дома следили, он мечтал попасть в оперетку, но ни разу не удалось. Юнкером попал, но ничего такого не увидел, и это было огромное разочарование, а тут!

А тут надо собирать вещи и куда-то ехать, а в пути попутчики, и чаще всего пьют и болтают всякую военную ерунду, и надо терпеть. Но это ладно, это ничего, Введенский уже начал привыкать. Поэтому он сейчас пойдёт к Барановскому, поест, надо чем-то запастись в дорогу и успеть на короткое свидание с Малкой.

Петя шёл к Барановскому, не замечал жары, и вдруг понял, что это хорошо, что короткое. В последние дни Малка сильно изменилась, она стала грустной и иногда даже плакала и утыкалась Пете в плечо. И Петя не мог добиться причин. На его вопросы она отмалчивалась. И это стало Пете надоедать, но отчётливо он этого пока не осознавал.

Он дошёл до Барановского, дёрнул входную дверь ресторана, дверь не открылась, рука сорвалась и заныла. Петя не понял и снова дёрнул, дверь была заперта. Он сошёл назад со ступенек и посмотрел вверх, может быть, он ошибся и это не ресторан Барановского? Но по тому, что Петя видел, – это был ресторан Барановского «Бельведер» и одновременно не был – над дверью не было вывески, из стены торчали крюки, на которых она висела, но сейчас её не было. Петя ещё раз дёрнул дверь и услышал из-за спины:

– Нету их… жидов! Всех согнали!

Петя обернулся, перед ним стоял извозчик, но точно, что это сказал он, потому что из всех, кто в это время был на улице, ближе всех находился извозчик.

– Куда согнали? – спросил Петя.

– На станцию, эту, как её, сортирную…

«Сортировочную», – понял Петя.

– Хошь, свезу, господин барин? – Извозчик лыбился.

– Зачем согнали? – спросил Петя.

– В Расею отправляют, тута им боле делать неча, опасные оне очень, жиды-то… А то свезу?

Только тут Петя что-то понял, он связал услышанное с бумагами, поступавшими из Ставки об обязательной эвакуации в тыл местного населения, и эвакуация уже давно шла, но Петя никак не думал, что это так коснётся его. Он сорвался с места и побежал к Малке – там-то дверь откроется, не может не открыться, у него ключ, и, скорее всего, и ужин готов, и не надо было идти к Барановскому… чёрт возьми! Малка обижалась, когда, перед тем как идти к ней, Петя заходил к Барановскому, просто потому, что это было ощущение свободы и он мог посидеть и поболтать с Барановским по-свойски полчаса, и полтора часа, и больше. А обиды… это ничего, Малка быстро отходила и шутила, что, когда милые бранятся, только чешутся, слово «тешатся» ей было непонятно, неочевидно, а вот чесаться – очевидно, и они друг друга чесали и смеялись до упаду.

– А то свезу, барин, куды надо свезу! – услышал Петя за спиной, но уже далеко.

Дом был пустой. Петя осмотрел всё: и спальню и шкафы, они были пустые. Теперь в Петиной голове заработала мысль, точнее, в одной половине головы, потому что другая половина там, где не было Барановского и Малки, была пустая. Он потерял много времени, а надо собираться, и до отхода штабного поезда оставалось только сорок минут. Он громко выругался, он громко выкричал все ругательства, которым был обучен, и выбежал из дома.

Пообедать удалось у хозяйки-вдовы, она снабдила пирожками, и Петя запрыгнул на подножку вагона за секунду перед тем, как поезд тронулся. Теперь бы только в купе не было военных, тогда можно будет спокойно обо всём подумать. Однако Пете не повезло, в купе сидели военные чиновники, и Петя вышел в коридор. Он до самого низу открыл окно, стал курить, думать и смотреть, ничего не видя перед собой. Теперь пустая половина головы начала заполняться. Петя думал, он вспоминал и сопоставлял. Последние дни Малка была грустная, и он вспомнил её слова, что она хочет, чтобы он запомнил её на всю жизнь. Это значит что? Её выдают замуж, но о том, когда это должно произойти, она смолчала? А сама всё знала? Тогда так ей и надо. И тут же он снова вспомнил, что с конца мая почти каждый день читал копии бумаг, где Верховный требовал эвакуировать местное население, в первую очередь евреев. В июне северо-западнее Седлеца на границе с Восточной Пруссией в районе Мариамполя шли жестокие бои, там воевала гвардейская кавалерия. Оттуда уходили транспорты с ранеными в одной толпе с эвакуируемыми. В штабе фронта на это роптали, потому что и транспорты и обозы двигались навстречу войсковым пополнениям по одним дорогам, и это создавало большие затруднения, особенно для Петиного управления военных перевозок. Тогда получалась целая сумятица, тогда в Ставку слали соответствующие бумаги, и Петя их тоже читал.

От всех этих размышлений у Пети сложилось, он это понял, что больше он не увидит Малку, если только в Гродно! А может быть, в Бресте, это ближе, потому что дорог на восток немного, тем более что население, как выразился извозчик, «согнали» на Сортировочную. Брест, конечно, ближе, однако это полоса Юго-Западного фронта, значит, всё-таки в Гродно. Туда Петя успеет наверняка раньше, он-то едет штабным поездом, а их-то, этих, – пока погрузят, пока тронутся… И только тут Петя осознал, что он едет… в Гродно! А в Гродно?.. А в Гродно… Таня, Танечка, Татьяна Ивановна Сиротина, героиня санитарного поезда Гродненского крепостного лазарета № 1! А что же Малка? А Малка? А Малка – была! Просто была! И тогда Петя твёрдо зажал два пальца, на душе отлегло, он вернулся в купе и стал угощать чиновников, своих попутчиков, вдовьими пирожками, а у чиновников нашёлся ром и темы для разговоров ни о чём. Они же были не военные, а военные чиновники.

Письма и документы

Дорогой, многоуважаемый

Иннокентий Иванович!

Пишет Вам Ваша жена Марья Ипатиевна Четвертакова, верная Вам по всю жизнь. Живем потихонечку, ничего себе, и Вам не хворать. Хлеб, соль есть, рыба есть! Получили Ваше письмо от января-месяца 8 числа сего 1915 года от Рождества Христова. А сегодня уже 8 марта.

Далёко же тебя, свет мой Кешенька, закинуло, что письма ходют ажно по 3 месяца, ой, далёко. На самый на край света, это где же твоя Польша находится? За тридевять земель! А люди тама какия, небось на наших и непохожие вовсе? Так и есть. Вера-то другая! И по-нашему не разумеют. Как же ты с ними разговоры-т разговариваешь? И с наградой, прими наши поздравленица и от меня и от отца Василия и от всей нашей Листвянки, все об том тока и говорят, што ты бравый герой кавалерский. А погоды у вас, так небось уже совсем другие, а у нас ищо морозы и лед на море аршина два, майну продолбишь, а она замерзает, пока до берега дойдешь за снастью, али ишо за чем, так снова долбить приходится, нам бабам это тяжело, спасибо батюшка иной раз рядом становится, тогда всё легше.

А на другом-то берегу Ангары одне страсти. Всё стройка идёт, чугунку тянут, так долбают скалы, ажно земля трясётся, не растрясли бы вовсе, што б не раскололася, а людишек с чугунки на тот берег, што в Мостовую, так прям по льду с чемоданами и сундуками-рундуками так и перевозят, а дальше они снова на паровоз садятся и куда-то едут на край света. Батюшка говорит в Китай и дальше. А дальше куда? За нами Чита-город, а тама Хабара-город и море и тоже край света. Чё делают? Ума не приложу. И оттуда таким же путем следуют, а народ всё негодный, прости Господи.

Мишка Гуран захаживал, а как же. И мёду привёз и медовухи и жиру медвежьего и мяса вяленого много привёз, а сам в Иркутск укатил, зима кончилась, пуль да пороху купить боле негде, по нынешним временам. И молодь всю как подчистую в армию загребли, да в твои места-та и отправили. Кто будет рыбачить, да сено косить?

А про врага не уразумела я. Как же Жамин, когда германец твой враг, а Жамин тоже германец? Тогда какие он завидки к тебе завидует? Мы с батюшкой и не разобрались. Одначе ежели одно слово завидчик он твой, Жамин, тогда другой и разговор-то! Не враг! А завидчик! А на завидчика не обижайся, он сам себе изнутра изгложет, да так выгложет, што до самого пуста. Ты его в спину крести и хорошее желай он завидовать-то и перестанет. Так батюшка сказывал!

И не пью я вовсе, напраслину не наводи. Куда мне пить. Не до того мне сейчас.

На могилку захаживаю и службу батюшка служит, как положено, а крест покосился, так сама и поправила. Горя нет, не волнуйся.

Сеть твою сама пользую, кому дашь? Народец щас в страхе за себя пребывает, што завтра исть, всё дорого, так к городскому товару и не подступишься. Так старое исподнее нет-нет да на нитки и распущу.

Вот такая наша жизнь. Не боле весёлая.

Ну, дорогой мой и любезный Иннокентий Иванович, на том прощаться буду, бо сказать боле нечего, всем приветы передавай, кто с тобою воюет, не знаю я их никого и тебе приветы и от сестрицы моей и от свояка и детки его подросли, и со всего села и особо от отца Василия.

Твоя Марья.

8 сего марта.

(Писал отец Василий)

* * *

Многоуважаемая Т. И.

Я давно пишу не Вам, а себе. До Вас мне, видимо, уже никогда не дотянуться. Вот так между собой борется мужчина и интеллигент, а если проигрывают – то оба.

Очень хочется иной раз посадить вокруг себя всех тех, кто рядом и нижних и средних чинов и других и всё им рассказать.

Рассказать есть что!

Нет у нас ясных целей в этой войне.

Их было провозглашено две и обе союзнические: спасти от австрийской колонизации братьев-славян: сербов, черногорцев и босняков, и оказать помощь Франции и Великобритании. Собственно русских целей нет. Поговаривали о проливах Босфор и Дарданеллы и свободном проходе в Средиземное море, но тут есть сложность, потому что в свою очередь из Средиземного моря оба выхода в открытый океан – в руках у англичан: и Суэц и Гибралтар. А это что же – другая война?

Для завоеваний Россия и так слишком велика: от Варшавы и до Охотского моря и Берингова пролива; от земли Франца-Иосифа и до Туркестанской Кушки и границы с Афганистаном, почитай – Индии.

Германии же, ставшей после объединения огромной европейской державой, есть за что воевать – за жизненное пространство. Её основными врагами-противниками оказались владевшая половиной мира, морями и океанами Великобритания и Франция. Против России у Германии воевать имеется только одна причина – Россия союзник врагов и клятвенно обещала им помощь, поэтому Россию Германии надо всего лишь сковать войной, а дальше видно будет.

Вот поэтому против Великобритании и Франции Германия и выставила шесть седьмых своих лучших войск, а против России оставила кордон из четырёх армейских корпусов, то есть шестнадцати второочередных дивизий ландвера и ландштурма, и в их числе всего одна на этом фронте, кавалерийская.

И получается, что истинный враг России – Австро-Венгрия и то только из-за братьев-славян.

Ещё циркулируют слухи, что в цивилизованной Европе есть тайные недруги, и они хотят, чтобы России вообще никакой не было. Но в это не хочется верить, потому что вокруг такие на вид образованные, милые и хорошо воспитанные люди. И по большей части близкие родственники государя Императора. Однако это вдомёк только венценосным и некоторым малочисленным из их окружения.

Для русского же солдата: рязанского, смоленского, тверского крестьянина, а также симбирского, московского и так далее обывателя ясная цель в этой войне одна – «За Царя Батюшку! И родимое Отечество!» Да кому-нибудь «накостылять» за позорное поражение в русско-японской войне, хотя и кончилась уже как девять лет тому. Поэтому эта война должна быть короткой, блестяще-победной, Отечественной – Второй. Вот мы и двинули на все фронты самые лучшие свои войска.

Однако итоги войны пока не очень. Своим союзникам мы, конечно, помогли, иначе Франция бы уже пала, хотя и французы и англичане бьются с отборными германскими войсками и сами проявляют чудеса стойкости. Нам с осени стало нечем воевать – мирный запас снарядов и патронов уже расстреляли. Союзники с поставками медлят, хотя именно на это они нам дали кредиты. Огромные. Но им и самим надо стрелять.

И далеко не все наши генералы оказались на высоте. И почти все они были генералами девять лет назад, во время русско-японской войны. В итоге и первое, и второе наступление на Восточную Пруссию проиграны: ни Ренненкампф, ни Самсонов задачу не выполнили. Германцы же перегруппировались, перекинули из Франции два первоочередных корпуса и нажали на Варшаву и Иван-город, мы устояли и сами нажали под Лодзью и даже окружили ударную германскую группировку под Ловичем, но подвела устаревшая методика управления войсками и германцы, потеряв три четверти убитыми, утекли через разрыв между нашими частями.

Командующие германскими войсками на Восточном фронте Пауль фон Гинденбург родом из Позена, то есть польской Познани, его начальник штаба генерал Людендорф родился в окрестностях этого же города, генерал фон Притвиц потомок древнего силезского рода, что на границе с южной Польшей. Они хорошо понимают, что от Варшавы до Берлина всего 500 верст, и правильно отдают себе отчет в том, что русские на своих Северо-Западном и Юго-Западном фронтах собрали все силы, и будут именно сюда подтягивать резервы. И германцы, что уже очевидно, планируют уничтожение русской армии, чтобы в случае успеха перекинуть все силы на Запад.

Однако у нас есть свой внутренний враг, имя которому страшное – косность! Вот, например, один из виднейших русских военных теоретиков, герой русско-турецкой войны, человек очень известный и широко популярный, генерал Драгомиров, в своё время был категорически против пулемётов, утверждая, что в них нет смысла, потому что, чтобы убить человека не надо попадать в него несколько раз, достаточно одной меткой пули. А некоторые генералы ещё со времён Порт-Артура были против бронированных щитов на артиллерийских орудиях, поскольку они-де, щиты, позволяют артиллерийскому номеру спрятаться, а не проявлять в бою примерное мужество и смелость. И, вообще – штык валит, а пуля мимо летит, поэтому русский солдат должен идти на врага, а не отсиживаться за щитом и чего-то там ждать. И в итоге, против немца, который придумал новую тактику и новые вооружения: авиацию, удушливый газ, скорострельное оружие нескольких систем, стальной защитный головной убор и многое другое, русская армия вышла грудью, как за сорок лет до того, против турок на Балканах. Самый мобильный и хорошо подготовленный вид войск кавалерия вооружена пикой, шашкой и «драгункой» и это против пулемётов. И после первых потерь во время вторжения в Восточную Пруссию русская кавалерия, имевшая накануне войны больше 100 полков, сомлела.

За первые полгода война перемолола хорошо подготовленного регулярного русского пехотинца, в первую очередь офицера. Русская пехота была попросту закопана в землю во много раз превосходящей германской и австрийской тяжелой артиллерией. Мы сдаемся в плен, дезертируем. Большинство, конечно, проявляют мужество и стойкость: нижние чины, унтер, обер и штаб-офицеры. Даже генералы погибают на поле боя, но это ведь не их задача, они должны управлять своими полками и дивизиями и проявлять умение и полководческие таланты.

Так произошло в апреле, когда германцы с южного фланга Юго-Западного фронта двинулись против ослабленной предыдущим наступлением 3-й армии генерала Радко-Дмитриева. И германцы с австрийцами уже основательно продвинулись вперёд. И мы русские отдаем Польшу.

Это и есть наше сегодняшнее положение, и будущее, которое мы подозреваем, дорогая Татьяна Ивановна.

Конечно, никто мне с нижними чинами не позволит так говорить, поэтому пишу для себя. Когда-нибудь война кончится и надо будет что-то объяснять…

Однако ставлю многоточие, потому что не кончилась и конца не видно.

Вот такие мои выводы из того, чего я знаю не полностью и понимаю не со всем.

Всегда Ваш, а если по правде, то сам себе писатель, полковой врач и горе-агитатор Алексей светбатькович Курашвили.

P. S.А ситуацию с Вами, уважаемая Татьяна Ивановна (дорогая), буду решительно ломать! Дефлорировать! Дорогу мужчине! Долой интеллигента! Только я не понимаю, зачем Вы сунули мне тогда этот томик Чехова. И чья на нём кровь?

Июль

Первого июля Гинденбург направил всю тяжесть удара Неманской армии остриём на Шавли.

За прошедшие бои войска обоих противников передвинулись на восток и вытянулись в линию на протяжении 230 километров с севера на юг по расходящимся друг от друга рекам Вента и Дубиса. Западные берега рек заняла германская Неманская армия. На восточных стояла, не давая германцу сделать охват, повторно взять отбитый в мае русскими Шавли и двинуться на Митаву и Вильно, 5-я армия генерала Плеве. Штабы расположились друг против друга – германский в Тильзите, а русский в Митаве. Фронт дышал, шевелился, и в некоторых местах германцу удалось выйти на восточные берега Венты и Дубисы.

После отдыха и пополнения полк прибыл из Олиты в местечко Чекишки на левом берегу реки Дубисы недалеко от её впадения в Неман, на боевой участок 1-й гвардейской кавалерийской дивизии генерала Казнакова. О случае, когда германцы подключились к русской телефонной линии к северу от крепости Осовец, подполковник Вяземский по команде доложил в штаб армии и получил приказ проверять связь офицерскими разъездами.

Приказ отдал командир дивизии генерал Казнаков.

– Ну что ж, Аркадий Иванович, – сказал он, когда Вяземский явился в штаб. – Ваши сведения очень ценные, мы давно знаем об этой германской технической новинке, только никак не могли заняться, потому что войска постоянно в движении и руки не доходят посылать вдоль провода, чтобы их отрезать. Так что пока стоим… можете привлечь своих драгун к решению этой задачи?

Вяземский ответил положительно, дальше разговор получился домашний.

– Прежде всего, Аркадий Иванович, хочу поздравить вас с «Владимиром» и, как полагаю, ваш переход в армию оказался не зря! Не имеете желания вернуться? Кавалергарды тут – рядом стоят! – спросил Николай Николаевич, но ответить Вяземскому не дал. – Хотя думаю, что не имеете. Вы ведь теперь на собственном хозяйстве – отец немалого полкового семейства.

Вяземскому было нечего ответить, генерал сам за него всё сказал.

Аркадий Иванович помнил Казнакова с детства, с юности как товарища своего отца и друга семьи. Когда Казнаков был определён в распоряжение главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, удивляла невоенная внешность генерала – Казнаков был похож на учителя гимназии или университетского приват-доцента.

– Ну, на нет и суда нет! – услышал Аркадий Иванович. – Пока нет распоряжений сверху, попрошу заняться этими проводами и вот здесь, – Казнаков показал на карту, – и здесь выставляйте кордоны. На нашем участке пока тихо, а на правом фланге германец давит основательно. Наша гольдингенская группа князя Меликова уже сбита на два, а то и на три перехода…

Вяземский сидел, генерал Казнаков стоял, упёршись прямыми руками в стол, и смотрел на карту, сейчас он был похож на генерала – с серым от усталости лицом, суровый, даже мрачный.

– Думаю, фон Бéлов с Лауэнштейном намерены взять нашу армию в клещи, и верхняя часть их клюва уже впилась в наш правый фланг. Думаю, они будут демонстрировать удар на Митаву, а когда продвинутся, загнут наступление на юг, с тем, чтобы охватить Шавли, оседлать железную дорогу Шавли – Митава, и тогда подопрут нас.

Вяземский посмотрел на карту, условные обозначения, которые были нанесены, говорили о справедливости сказанного генералом.

– Так что сейчас все: и мои гвардейцы в том числе, особенно здесь, где Дубиса впадает в Неман, и дальше по фронту на север, все выполняют главную задачу – завеса и разведка на боевом участке. И, кстати, – как бы заканчивая разговор, сообщил генерал, – есть разнарядка на одного на полк на учёбу в школу прапорщиков…

– Тверь?.. – спросил Вяземский.

– Тверь… – ответил генерал. – Очень мало у нас в рядах осталось настоящего, подготовленного кадра, однако как бы здесь ни были нужны люди, а войне пока конца не видно, и кто-то должен будет воевать… – Генерал не закончил, но и так было ясно, о чём он хотел сказать. – И с дочкой вас, Аркадий Иванович, слышал, родилась…

– В мае, ваше высокопревосходительство.

– В мае, – задумчиво повторил Николай Николаевич. – Ну, здоровья ей и дай бог, чтоб не маялась. – Казнаков улыбнулся, и они стали прощаться.

* * *

Штаб полка располагался через несколько домов от штаба дивизии, идти было недалеко, и пока Вяземский возвращался, то думал, кого ему отправить на учёбу, а кого оставить на службе, и пришёл к простому выводу: «Надо посоветоваться!»

Командиры эскадронов ждали Вяземского. Они накурили и, когда тот вошёл в комнату, стали открывать форточки. Но Аркадий Иванович закурил сам и кратко передал разговор с Казнаковым. Про разведку офицерам всё было понятно, они быстро выработали списки разъездов, направления и расписание выходов, и после этого Вяземский сообщил о разнарядке в школу прапорщиков.

– Жамина! – уверенно произнёс Дрок. – Имеется одна опасность!

– Какая? – спросил Вяземский.

– Суров он больно с пополнением… Кабы ему в спину не стрельнули. Новобранцы ещё в боевую работу не втянуты и не понимают справедливости его требований, – сказал Дрок, достал платок и стал вытирать со лба пот, рядом на столе лежала его папаха. – А кроме этого, из всех вахмистров он самый грамотный и выдержит испытание. Больше некому!

Дроку никто не возразил, все согласились, и можно было считать вопрос решённым, и Вяземский отпустил офицеров, кроме Дрока, фон Мекка и адъютанта Щербакова.

– А не жарко вам, Евгений Ильич? Лето в разгаре! – вдруг спросил Вяземский Дрока и глянул в сторону Щербакова. Щербаков тут же вышел из комнаты, через минуту вернулся и передал Дроку, что того разыскивает денщик.

– Что ему от меня надо? – раздражённо спросил Дрок.

– Пусть войдёт, – сказал Вяземский. Через несколько секунд в комнату вошёл денщик и, смущаясь, положил на стол рядом с папахой ротмистра новенькую фуражку. Дрок застыл с открытым ртом, глядя на денщика. Щербаков повёл бровью, денщик понял и стал пятиться. Дрок молчал.

– Всё же, Евгений Ильич, надобно соблюдать по сезону форму одежды… – с улыбкой произнёс Вяземский, когда денщик исчез за дверью. – А то так недалеко и до теплового удара, а нам непредвиденный расход командного состава сейчас никак не с руки, командир дивизии на нас рассчитывает.

Фон Мекк и Щербаков всеми силами сдерживались, чтобы не прыснуть, и окутались папиросным дымом, в этот момент в комнату вошёл Клешня и поставил на стол когда-то им купленный для Вяземского хрустальный стакан, а Вяземский достал последнюю бутылку коньяку из своих симбирских запасов. Клешня было взялся налить, но был отослан прочь взглядом Вяземского, и бутылка оказалась в руках фон Мекка.

– Кто старое помянет… – сказал фон Мекк.

– Тому пять дырок в головной убор, – резюмировал Дрок и поднял стакан с коньяком на просвет.

* * *

Четвертаков, сгорбившись и всматриваясь под ноги, шёл впереди.

– Душная ночь какая! – шёпотом произнёс Кудринский.

– Так оно и хорошо, ваше благородие, што душная, она ить не только для нас такая…

Они оставили лошадей коноводу и двигались через редкий лес и кустарники вдоль телефонного или телеграфного, им было невдомёк, провода, висевшего на частых, воткнутых через две-три сажени деревянных ветках-рогульках. Четвертаков остановился и стал всматриваться в том месте, где провод странно оттягивался в сторону, как будто бы за него чем-то зацепили.

– Не! Поблазнилось, – выдохнул Четвертаков, хотя провод действительно был оттянут, его зацепила ветка. – Ветром раскачало, вот и зацепилось.

– А давайте-ка глянем, – предложил Кудринский, он ступил к проводу и склонился. – Ну да! И правда – ветка!

Четвертаков, глядя на провод, задумчиво произнёс:

– Мудрёное дело, ваше благородие…

– Что?..

– То, што по этому проводу текёт или бежит, не пойму никак – тама говорят или стукают, – Иннокентий показал рукой назад, – а тама чуют. – И он махнул рукой вперёд. – И всё через эту жилку, она ж мёртвая, не живая, как по ней может слово-то пробечь? Дырка внутрях, што ли, пусто, как у бузины?

– Ну что вы, Иннокентий! Это физика, это… электрический ток…

– Ага, ток! Как же? Это нам как раз понятно, что ток! Глухари на току тоже-ть токуют, гуторят в смысле, так меж ими никаких проводов нет!

– Когда глухари токуют, они – говорят-то говорят, но сами как раз ничего не слышат! А у вас на Байкале нет глухарей? Они танцуют, поют по-своему, поднимают хвосты и предъявляют их самкам, чей красивее…

– Ну, это вы, ваше благородие, загнули, показывают самкам хвосты, – усмехнулся Четвертаков. – Гузно они своим самкам показывают…

– Тише! – насторожился Кудринский. – Кажется, мы тут не одни.

Вахмистр и корнет присели и стали слушать. Они уже прошли положенную дистанцию, оставалось несколько десятков саженей до дистанции следующего разъезда, и можно возвращаться к коноводу и уходить в полк. Сумерки сгустились и стали почти непроглядными из-за серых туч, низко нависших косматыми паклями и чертивших по земле, лесу и кустам тонкими карандашами косых дождей. Воздух был тяжёлый, густой и мокрый.

Корнет и вахмистр замерли. Тихо, чтобы не хрустнуть, они повернулись в сторону Дубисы, вдоль которой тянулся провод. Попятились. Вахмистр повёл рукой, будто мелко крестился, и стал бесшумно искать точку опоры и ложиться. Корнет сделал то же самое. Они залегли и слились мокрой серой военной одеждой со всем тем серым, что сотворили на земле сумерки и тёплый дождь. Дождь тем временем перестал и не стучал по листьям, повис мелкой пылью над землёй и растворился в воздухе, перемешавшись в водяную пыль. От земли поднималось белёсое туманное испарение, делая ближние кусты и стволы деревьев контрастными и различимыми. И тут вахмистр и корнет увидели, что из низкого распадка от берега Дубисы в их сторону крадутся человеческие фигуры. Фигуры крались медленно, то появляясь, то исчезая, как будто что-то перед собою ощупывая. Вахмистр и корнет вжались в землю и медленно потащили за ремни винтовки.

До провода было меньше сажени, за проводом рос низкий кустарник, стемнело, и от напряжения резало глаза. Фигуры исчезли и появились уже совсем близко. Они двигались на Кудринского и Четвертакова, и было понятно, что эти люди одеты в германскую форму и с ранцами. Кудринский был уверен, что это германская разведка. Четвертаков тоже был в этом уверен, но имел сомнение, потому что это могли пробираться к своим русские военнопленные, переодевшись в германскую форму. Такие случаи уже были, и убитых в неожиданных стычках было жалко. Вдруг и корнета и вахмистра стала пробирать холодная сырость, и захотелось пошевелиться. Люди с той стороны медленно надвигались, их было почти не видно, но Четвертаков и Кудринский привыкли к темноте и различали, что один остановился и подался влево, двое других присели и стали перед собой что-то искать. Всё происходило так близко от провода, что перешагни они через него, то наступили бы на головы корнету и вахмистру. Те не двигались.

– Ich habe gefunden! – сказал один голос.

– Los! – через секунду произнёс другой.

Четвертаков почувствовал, как Кудринский прижал его локоть к земле, а он никуда и не собирался, надо же было дождаться, чего будет дальше. Германцы их не обнаружили, значит, впереди ещё чего-то будет. Как не подождать? Интересно ведь!

«Ух ты!» – думал Кудринский.

«Вот те на! – медленно сверлила мысль Четвертакова. – Только бы Сосунок не поднялся! Не геройствовал!»

По всем повадкам Четвертаков понимал, что молодой корнет бывал на охотах, и при этом им руководила опытная рука: Кудринский ходил по лесу и не трещал сучьями, был внимательным, умел развести без дыма костёр, терпел на лёжках, мог подолгу не курить и не любопытствовать, раньше времени не загадывал. И не командовал. Однако «тыкался» – рвался в дело и готов был из разведок не вылезать. Не чуял опасности. За это в № 1-м эскадроне, куда он был определён субалтерн-офицером, его прозвали Сосунок.

– Fertig! – послышалось оттуда, где были германцы, и начало что-то посвистывать и повизгивать. Четвертаков понял, что это разматывают катушку.

– Scheiße! – через несколько взвизгов произнёс кто-то из германцев.

Посвистывание удалялось, германцы уходили к берегу Дубисы и, по всей вероятности, оттуда должны были переправиться на другой. Тут за спинами корнета и вахмистра послышались шорохи и голос коновода шёпотом:

– Братцы!

«Scheiße!» – мысленно выругался на него Кудринский.

«Чёрт косолапый, деревня тверская! – также мысленно выругался на него Четвертаков. – Куды прёт?»

А оттуда, куда ушли германцы, вдруг стали слышны рычание, возня и треск. Четвертаков вскочил, немедленно вскочил Кудринский, и они, высоко задирая ноги, чтобы ни за что не зацепиться, побежали к германцам. Там происходила борьба, на земле крутились и корчились несколько человек, и было не разобрать, кто есть кто. Четвертаков и Кудринский на секунду замерли, потом Четвертаков заорал «Эхма!» и услышал: «Сюда! Свои!» Они с Кудринским рванулись вперёд, и тут раздались два пистолетных выстрела. Это стреляли германцы. Трудно было разобраться, кого убивать, кого оттаскивать, и они стали хватать за шиворот тех, кто катался по земле, и глушить их по головам. Через минуту они справились, как третья сила, неожиданно появившаяся, которую никто не ждал, и начали стреноживать концами верёвок, нарезанных как раз на этот случай. Четверо матерились, от них воняло кислым, на шум прибежал коновод и оттаскивал матерившихся и вонявших в сторону, а Кудринский душил винтовкой лежавшего на спине германца. Тот хрипел и затих. Четвертаков подцепил на бебут другого, а третий подхватился и попытался бежать в сторону реки, но получил удар прикладом в спину и упал. Четвертаков навалился на него.

– Стой, Ганс, ночью плавать не с руки!

Подскочил коновод, ухватил за ремень германца и поволок его к общей куче, а Четвертаков пробрался на берег и вытащил из воды на сухое челнок. Теперь можно было передохнуть.

– Как же хорошо, что мы не стали в них стрелять, а, Иннокентий?

– Как есть, ваше благородие! Одного живым взяли!

Кроме трёх германских разведчиков-связистов, на наш берег вышли бежавшие русские военнопленные с обер-офицером во главе. Военнопленных развязали, но они остались лежать без сил и молча жевали сухой паёк, отданный им Кудринским, Четвертаковым и коноводом.

– Тока вы не торопитесь глотать, братцы, – уговаривал их коновод, – а жуйте, а то кишки слипнутся.

– А ты попробуй не торопиться, када неделю не жрамши! – ответил один из военнопленных.

– А вот я вам водички, у мене во фляжечке имеется! – увещевал их коновод.

– Давай, а то и вправду, добрались, а у своих подохнем, – сказал обер-офицер и сел.

Четвертаков и Кудринский их не слушали, они разбирались с германцами. С двумя было просто, они были мертвы, фельдфебель и рядовой, а ефрейтор сидел и прижимал к груди ранец. Четвертаков подошёл, рванул ранец и стал высыпать содержимое на траву. Кудринский в это время куда-то отлучился. Четвертаков, возясь со шмотками из германского ранца, коротко глянул в ту сторону и увидел, что Кудринский идёт в тыл в полный рост, в это время с того берега Дубисы раздались выстрелы, и Кудринский косо упал.

Тут германец заорал:

– Hilfe! Wir sind hier!

Четвертаков метнулся к нему и ударил кулаком в лоб, германец опрокинулся навзничь и замолчал. С того берега грянул ещё залп, и всё стихло. Четвертаков посмотрел в сторону Кудринского, тот ковылял к нему, Четвертаков кинулся к корнету и повалил его на землю.

– Живой, ваше благородие?

– Живой, зацепило в ногу! – прохрипел корнет. – Пусти!

«Так тебе и надо, «пусти», учёба будет в полный рост ходить, сосунок!» – мелькнуло в голове у Четвертакова, и он пополз к германцу.

С того берега больше не стреляли.

Оглушённый ударом, германец лежал.

– Давайте, братцы, выбираться отседа! – просипел Четвертаков. – Все живы?

– Кажись, тваво зацепило, энтого с фляжкой, – отозвался кто-то из военнопленных.

Четвертаков кончил вязать германца, коновод лежал и тихо стонал, его ранило в шею, вскользь, было больно, но не опасно.

– Идти можешь? – спросил его Четвертаков.

Коновод кивнул и стал подниматься.

– Давай перевяжу! – Иннокентий полез в карман за бинтом и почувствовал, что ноет левая рука ниже плеча. «Ранен или зашибся? – подумал он, сунул руку под рубашку, но крови не нащупал. – Зашибся!» – с облегчением подумал Четвертаков и увидел, что Кудринский уже рядом.

– Надо этих аккуратно перевести через провод, чтобы не порвали, и пусть идут в тыл, коновод им поможет, пусть прихватят германца, а мы тут ещё… – Кудринский встал и, пригнувшись, захромал к вышедшему из плена обер-офицеру.

Четвертаков услышал:

– Корнет Кудринский!

– Лейб-гвардии Его величества кирасирского полка поручик Смолин, пробираюсь из плена, со мною нижние чины разных полков – трое, шли два месяца…

Дальше Четвертаков услышал:

– Поздравляю вас, господин поручик, вы вышли на участке 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, вы не ранены?

– Нет, только сил мало и голоден!

– Понимаю, можете идти?

– Могу.

– Наш коновод вас выведет, и прихватите германца! Нам тут надо ещё кое с чем разобраться. Ещё раз поздравляю! – сказал Кудринский.

Но из четверых русских, бежавших из плена, поднялись с земли только трое, одного сразила германская пуля.

Когда остались вдвоём, корнет спросил:

– Что в ранце?

– Темно, ваше благородие, пока ишо не разобрал.

– Ладно, давайте-ка ещё раз пройдём по проводу…

– А вы-то как?

– По ноге течёт, но думаю, царапина…

Четвертаков собрал ранец германца, и они пошли к телефонному проводу. Там, где германцы подобрались, Кудринский что-то нашёл – к проводу зубастыми железками был поперёк присоединён другой провод, он взял его и, где пригнувшись, где в полный рост, пошёл туда, куда вёл этот провод. Дошли почти до самого берега, где германцев настигли русские пленные и между ними завязалась борьба. В этом месте валялась катушка, это она посвистывала и повизгивала, когда германцы её разматывали. Четвертаков шёл за корнетом, корнет прижал к губам палец, они прихватили катушку и понесли обратно. Около телефонного провода остановились, и Кудринский попросил у Четвертакова ранец, выпотрошил на землю – из ранца вывалилась куча солдатской дребедени.

– Надо сходить к тем двум и принести их ранцы, – сказал корнет.

Когда Четвертаков принёс, Кудринский выпотрошил их и из вороха вещей достал наушники.

– Наушники! – Он показал Четвертакову.

Четвертаков кивнул. «Сам вижу, што наушники!» – подумал он, такие выдавали офицерам с комплектом зимней формы, чтобы не мёрзли уши.

– Эти наушники хитрые… Смотрите, Иннокентий.

Кудринский достал нож, отрезал от провода катушку и стал скоблить, образовались два похожих на змеиный язык кончика, и он присоединил к ним проводки, свисавшие из наушников. Проделав всё это, Кудринский надел наушники на голову и заулыбался.

Уже светало, Четвертаков определил, что сейчас часов около четырёх, дождевые тучи поднялись и на востоке открыли горизонт.

– Ну-ка наденьте! – услышал он. Корнет протягивал наушники Четвертакову. Иннокентий натянул их, и тут в его уши ворвался свист и треск. Он вздрогнул.

– Вот это и есть электрический ток, который бежит по этим проводам! Слушайте!

Иннокентий сначала слышал только треск и вдруг стал различать слова. Сначала он не мог их разобрать, но постепенно понял, что в наушниках кто-то разговаривает, причём не один человек, а двое – один кричит какие-то цифры, другой каждый раз отвечает: «Принял!»

С круглыми от удивления глазами Кешка стянул с себя наушники и вернул их Кудринскому:

– Они по-русски гуторят! Это ж наши?

Кудринский кивнул:

– Именно что наши! Немцев было трое, один техник, он отвечал за подключение, это он сказал «нашёл», другой, наверное, знал русский язык, чтобы слушать в наушниках, а третий их должен был охранять, это который ругался.

– А мы кого взяли?

– Узнаем в штабе, когда допросят оставшегося в живых…

– А как он ругался?

– Scheiße!

– А это што по-нашему?

Кудринский улыбнулся и не ответил.

Вернувшись в полк, написав рапортичку о стычке с германскими разведчиками-связистами и отдав фон Мекку принесённые трофеи, Кудринский поинтересовался, как себя чувствует вышедший из плена поручик Смолин.

– Жёлтый кирасир? – перебирая вещи из германских ранцев, переспросил фон Мекк. – А что вам тут интересного?

Кудринский замялся.

– Смолину дали переодеться, и он спит. Отощал бедолага, – продолжая перебирать трофеи, промолвил фон Мекк.

Кудринскому показалось, что в тоне ротмистра присутствует насмешка или издёвка. Это Кудринского удивило – для него гвардия была выражением высшей чести военного человека в Российской империи. Он сам, оканчивая Тверское кавалерийское училище по высшему разряду, подал прошение о приеме в Его величества лейб-гвардии кирасирский полк и ждал решения. Дядюшка, богатейший человек в Алапаевске, обещал ходатайствовать, и Кудринский видел себя среди блестящих гвардейцев, и ему было непонятно, почему фон Мекк, назвав Смолина «жёлтым кирасиром», говорил о нём без должного уважения. И почему дядюшка, когда узнал о мечте племянника, прежде чем начать разговор, молчал и курил свою изящную, присланную из Америки трубку, вырезанную из цельного ствола тысячелетней секвойи. Когда дядюшка выкурил подряд вторую трубку, то прервал молчание и сказал, что мог бы просить своих друзей в Санкт-Петербурге ходатайствовать о приёме племянника именно в Его величества лейб-гвардии кирасирский полк. Когда прошение было написано и подано, начальник училища неодобрительно хмыкнул, но ничего не сказал. После окончания учёбы Кудринский был определён в мобилизационное управление Главного штаба, там он слышал, что его прошение рассматривает офицерское собрание полка, но не принимает решения. Ему было известно о разнице между Его величества и Её величества кирасирскими «жёлтым» и «синим» полками, и он знал, что как дворянин незнатный он не может быть принят в полк Её величества, там служили аристократы; но как дворянин, хотя и богатый, он вряд ли будет принят и в полк Его величества. На его счастье, началась война, и он писал прошения о переводе в действующую армию, без разбора, в любую кавалерийскую часть. В марте этого, 1915 года перевод состоялся. Поэтому сейчас Серёжу Кудринского так и разбирало поговорить с «жёлтым» кирасиром и расспросить его обо всём, что его интересовало. Ведь желание стать гвардейцем не прошло.

О выходе пленных на участке полка было доложено командиру. Вяземский остался к этим сведениям равнодушен.

Кудринский решил, что во что бы то ни стало поговорит со Смолиным, и нашёл его в доме, занятом доктором Курашвили.

– Он в той комнате, – мотнул головой доктор, – не знаю, спит, не спит, загляните.

Корнет заглянул.

Смолин лежал с открытыми глазами, он увидел, что приоткрылась дверь, и сказал:

– Войдите. Я слышал, вы с врачом говорили обо мне. Чем могу?

Кудринский стеснялся. Поручик лежал на деревянной кровати в чистом солдатском белье, он был длинный, худой и серый.

«А каким же он ещё может быть – столько испытаний перенёс?» – подумал Серёжа и представился:

– Корнет Кудринский!

Поручик внимательно смотрел на корнета, у него были больные и усталые глаза.

– Помню, и фамилия ваша мне знакома, – произнёс он.

– Вероятно, – промолвил корнет. – Я подавал прошение о зачислении в полк…

– Но не дождались ответа… – перебил Смолин. – И не дождётесь, о причинах ничего не могу сказать, в каждом полку есть свои секреты. Против этого я ничего не могу поделать, только, когда доберусь к своим, скажу об вас и вашем поступке.

– Буду благодарен, господин поручик.

– Не за что, вы же меня спасли!

«Почему «меня», а не «нас»?» – мелькнуло в голове у Кудринского, но он замялся.

– А где ваш вахмистр? – вдруг спросил Смолин.

– Четвертаков?

– Не имею чести знать фамилии этого героя, но мне хотелось бы сказать ему пару слов, пока я тут.

– Вызвать?

– Буду благодарен, – ответил Смолин, повернул обвязанную бинтом голову и стал смотреть в потолок.

Смолин вёл себя не так со своим спасителем, как мечталось Кудринскому, но он подумал, что поручик просто скверно себя чувствует и ему трудно говорить. Он вышел во двор, потом на улицу, окликнул первого попавшегося драгуна и велел разыскать вахмистра, сам вернулся и остался ждать во дворе. Из дома вышел Курашвили, и корнет поинтересовался, что будет дальше со Смолиным.

– Что будет? – переспросил доктор. – Жить будет… Дистрофия, надо отправлять в тыл лечиться, тут его даже покормить нечем. Сейчас что ему, что остальным, с кем он вышел, можно подавать только лёгкую пищу, куриный бульон к примеру, а где его взять?..

– А я достану, Алексей Гивиевич!..

– Ну, достаньте… Только их трое… сколько же вы достанете? – На лице Курашвили была забота: сейчас полк находился в таком месте, где война уже дважды прошлась сначала в одну сторону, потом в обратную и полностью ограбила живших здесь крестьян. – Если поможете, буду благодарен, только вот… – Он не успел договорить, у ворот соскочил Четвертаков и забросил поводья на жердь. Кудринский опередил доклад вахмистра:

– Это я просил, это ко мне.

Курашвили пожал плечами, и корнет с вахмистром пошли к Смолину.

Смолин лежал и повернул голову к вошедшим.

– Этот? – обратился он к Кудринскому. Корнет почувствовал в тоне Смолина нехорошее, ответить не успел, длинный Смолин поднялся и вплотную подошёл к Четвертакову.

– Сволочь же ты, братец! – сверху вниз сказал он. – При других обстоятельствах я велел бы тебя высечь. Ты меня чуть не угробил, мерзавец…

– Ваше благородие, темно было, – снизу вверх ответил крепкий Четвертаков, и Кудринский увидел, что на лице вахмистра побелели скулы.

– Темно, говоришь? Не я твой командир, сдох бы ты у меня под шашкой… Сутками бы стоял! Пшёл прочь!

Смолин говорил тихо, как будто бы цедил, и Кудринский понял, что это не от слабости. Смолин оборотился к нему, но вдруг снова повернулся и заорал на Четвертакова:

– Пшёл прочь! – и обратился к Кудринскому: – А вам, корнет, очень советую, если вы хотите попасть в полк, не васькаться с этим быдлом. Он даже не знает, что я по уставу не просто «благородие», а «высокоблагородие»… Вы ведь из дворян-промышленников?

Кудринский стоял ошеломлённый. Смолин говорил почти шёпотом:

– Очень вам советую расстаться с демократическими замашками… Идите! Идите же! Я устал!

Кудринский вышел, ни в соседней комнате, ни во дворе он не увидел Четвертакова, Красотки тоже не было. Только оказавшись у ворот, Кудринскому вдруг пришло в голову обернуться и крикнуть: «Поручик, да как вы смеете!» – но появился с чем-то в руках Курашвили, и Кудринский рванул на улицу. Он шёл к себе, но оказался у штаба полка, постоял, подумал, что в штабе ему некого и не о чем спросить. Ротмистр фон Мекк уже показал своё отношение к Смолину, Вяземский занят делами поважнее… «Погоди! – вдруг сам себе сказал Кудринский. – А как это «поважнее», когда из плена вышел товарищ по Первой гвардейской кавалерийской дивизии? А где товарищи по полку? А где Казнаков-командир?» И ещё много появилось вопросов, но все без ответа, и было некого спросить, не к Дроку же идти, тот не повернёт головы, если разговор не по службе, одно слово – Плантагенет! И тут Кудринскому показалось, что в конце улицы мелькнула четвертаковская Красотка, и он пошёл туда. Красотка стояла привязанная, значит, Четвертаков был здесь. Кудринский направился к раскрытому сараю.

– Сволочь он, – негромко говорил кто-то внутри. – Барин, одним словом. Прибился к нам дён десять назад. Обожрал чего у нас крохи были. Раскомандовался, да чуть к немцу не завёл. Мы бы его и сами порешили, дак уж больно близко к своим было, не стали греха на душу брать. Здоровый чёрт, даром что худой, но што правда, то правда – смелый, всё на рожон лез.

«Ну вот! Все твердят одно и то же – сволочь!» – думал корнет, стоя у сарая.

И его дядька называл народ, мужиков, сволочью, когда зимой качал из берлог медведя, бил волка, от них местным крестьянам и лесорубам покою не было, по весне топтал волчиц с помётом. А с другой стороны, куда без них, говаривал он. Что такое дворянское воспитание? Это когда со всеми и все с тобой на равных! И мужики говаривали дядьке: «Ну ты, Василич…» – и дядька хмыкал в трубочный дым и глаз не поднимал, если был не прав. А, мол, а что кусать будешь, коли крестьянин хлеба не даст, да лес валить откажется, что продавать? Или самому валить? Уважительным надо быть, а что неграмотные они или не сильно грамотные, так за тебя кто за гимназию платит? То-то! А за них? А им их грамоты хватает, чтобы дело своё делать. И сермягу их не нюхай, а лучше поделись куском мыла. Сергуню дядька брал на охоты рано, лет с десяти, и никогда ни от кого Сергуня не слышал слово «барин». И прочитал у графа Толстого в «Войне и мире» про охоту и Наташиного Ростовой дядюшку, так – точь-в-точь.

Разговор в сарае продолжался, корнет, пока слушал, остыл, и в голову пришла мысль: «Надо бы с отцом Илларионом посоветоваться! Как это так, с кавалером двух Георгиевских медалей!.. Разве можно так разговаривать?»

Однако разговор с отцом Илларионом не состоялся. Пока Кудринский стоял у сарая, сыграли общий сбор. Вяземский собрал офицеров и поставил задачу на завтра.

Кудринский не знал, что Вяземский со Смолиным встретился, их разговор был короткий. Учитывая диагноз «крайнее истощение» вышедших из плена, все были в тот же день отправлены в тыл. О Смолине доложили Казнакову, в дивизии которого был в том числе и Его величества лейб-гвардии кирасирский полк.

На следующий день, 3 июля, полк получил задачу выдвинуться вслед 2-й кавалерийской дивизии на северо-восток, для связи с центральной группой 5-й армии. Предстояло преодолеть больше 180 вёрст. № 1-й и № 2-й эскадроны должны были один за другим ускоренными аллюрами выйти в район населённого пункта Жагоры южнее расположения 12-й и 13-й Сибирских дивизий и кавалерийского отряда князя Трубецкого.

* * *

Эскадрон шёл то быстрой рысью, то средней, а сейчас переменился на шаг. Дрок держал в руках карту и компас. Солнце клонилось за левое плечо, жара дышала снизу от дороги, ветер утих, и пыль, сдуваемая днём, поднялась выше головы. Четвертаков и Кудринский шли за Дроком, возглавляя первый взвод.

Красотка рысила ровно и не отвлекала. Четвертаков мучился, вспоминая первые слова из полученного от жены уже месяц тому письма, и сжимал кулаки: «По всю жизнь верная! А мальца куды денешь, када вернусь?» Его Марья, в смысле отец Василий подписали письмо восьмым марта, а через месяц Марья должна была родить. Слух об этом дополз до Иннокентия в мае, а это значит, что случилось с ней в июле. Иннокентий знал – что случилось. Но были и сомнения. Он узнал обо всём, пока стояли на отдыхе и пополнении, от иркутских стрелков, проходивших мимо на марше, а от кого узнали те, доведать не удалось, не успел. А слух был о том, что Марья устроилась работать на станции Байкал на том берегу Ангары вокзальной уборщицей и «снасильничали её два молоденьких офицерика», что ехали с востока на запад с маршевыми ротами. И Иннокентий не знал, что делать, одно слово – беда! Оставалось тайно отписать отцу Василию – он соврать не должен, загуляла баба или с ней и вправду стряслось? И если отцу Василию доподлинно известно, что «снасильничали» и кто, то Иннокентий узнает здесь, куда те пришли.

«Тока как узнать-то?» – глодали его мысль и несчастье.

Ехавший впереди Дрок поднял руку и остановился.

– Привал! – приказал он, бросил уздечку, соскочил и заковылял на затёкших ногах в тень под куст.

– Привал! – скомандовал Четвертаков первому взводу.

Было жарко. Дрок стянул через голову рубашку и стал стаскивать штаны. Денщик привязал его лошадь и с ведром стал оглядываться. Дрок махнул рукой на запад:

– Там ручей! Давай дуй! Одна нога там – другая здесь!

Четвертаков слез с седла, отстегнул мундштук, закинул уздечку и отпустил Красотку пастись на тёплую, разморённую солнцем июльскую траву. Слева от дороги в сотне саженей протекал ручей, он то отсверкивал в заходящих лучах солнца, то драпировался кустами. Коноводы, гремя вёдрами, шли туда.

– Не поить! – крикнул им Четвертаков. – Нехай охолонут! Неси воду в котёл, вечерять будем. – Он пошёл к Дроку: – Какие будут приказания, ваше высокоблагородие?

Дрок разделся догола, он сидел в тени и ждал, когда денщик принесет воды умыться.

– Пока никаких. Ужин и отдых.

Иннокентий окликнул ближнего коновода и приказал найти кузнеца. Через несколько минут явился Петриков.

– Ты вот што, Ефтеич, сёдни уже пришли и ночевать будем здесь, глянь-ка по своей части, штобы подковы… да холок сбитых не было, утром рано снимемся, ещё, как я кумекаю, не мене, как два перехода.

Петриков отряхнул рубаху.

– Известное дело! Ща, тока глотку промочу, а то от пыли всё пересохло. – Он сел, снял сапоги, размотал портянки, накрутил их на голенища и босиком пошёл к ручью, приседая и тряся ногами, разгоняя застоявшуюся кровь.

Солнце было ещё высоко, но лошади устали. За шесть переходов с двумя ночёвками эскадрон прошёл около ста вёрст, и только ротмистр Дрок знал, сколько ещё впереди. Четвертаков тоже знал, Дрок поделился с ним сегодня утром, и надо было рассчитать силы так, чтобы хватило ещё на два перехода. Но это уже завтра.

Иннокентий отпил из фляжки тёплой воды, подозвал отделённого и приказал, чтобы людям не давали пить из ручья, а дали бы остыть, потому что он знал, что те не оторвутся и насосутся прохладной вкусной воды, как клещи, потом их с травы уже не поднимешь, а ещё дел по горло: чистить оружие, в него за день набилось пыли, привести в порядок лошадей, поесть и только после этого располагаться на отдых.

Иннокентий тряхнул головой, отбрасывая дорожные заботы, и сразу услышал, как на западе и на севере ухает артиллерия. «Давит германец!» – подумал он, сел и стал разбирать драгунку.

Германец давил. На пятые сутки северный фланг Неманской армии сбил северный фланг русской 5-й армии и основательно продвинулся к Митаве. Центральная группа наступала на стратегический центр Шавли. Южнее Неманской армии 10-я германская наступала на Ковно и Гродно. Жестокие бои полыхали на направлении Седлеца, где располагался штаб Северо-Западного фронта. Передовые части германской 8-й армии снова подступили к крепости Осовец. Группа Гальвица вместе с 9-й армией уже подпирали Варшаву. Южнее Варшавы объединённые силы германцев и австро-венгров резали выступ русской Польши.

По всему фронту гремело, поднимало на воздух землю и заваливало людей, уже мёртвых и ещё живых.

Заваливало людей и на сотнях километров на Западном фронте, где французы и англичане бились с германцем, и на сотнях километров в Турции и Персии, там русские побеждали турок. Три огромных фронта, как три Молоха, вбирали в себя для сожжения и смерти детей человеческих.

– Давит германец, а? Сдюжим?.. – спросил Четвертакова подошедший голый Дрок.

– Сдюжим, ваше высокоблагородие.

– Надо бы сдюжить! – Дрок чесался по всему телу, скрёб ногтями и матерился.

Рядом оказался Кудринский, он смотрел на ротмистра, и от стыда у него пылали щёки.

– Раздевайтесь, корнет, а то покроетесь паршой, идёмте купаться. Вахмистр, за старшего.

Четвертаков глянул на Кудринского и подумал: «Какие же они разные, эти ахфицера – есть сосунки вроде этого, а есть звери, как тот, што из плена!» Четвертаков уже точно знал, что потерялся среди офицеров, с одной стороны корнет Введенский, давший ему в морду, и поручик Смолин, готовый дать, если бы были силы; а с другой стороны Вяземский, бывший со всеми нижними чинами на вы; Дрок, ни разу никого не тронувший, но не сказавший ни одного нематерного слова, и этот, который сейчас думает, как бы ему искупаться и при этом не оголить своих причиндалов.

– Ну, корнет! – не отставал Дрок. – Не пойдёте купаться, так расставьте ноги пошире, проветрите, а то сопреют все ваши мужские мечты и намерения.

Кудринский был выше Дрока на голову, он стал медленно расстёгивать пуговицы.

«Рассупонится, никуды не денется! – с улыбкой наблюдал молодого корнета вахмистр. – А то ить и правда – сопреют!»

Кудринский расстёгивался, у него были намертво сжатые губы и застывший взгляд на ротмистра. А ротмистр вдруг вскрикнул, взвизгнул, вспрыгнул и на манер козлиного помчался к ручью. Кудринский растерялся, Четвертаков мысленно подталкивал его: «Ну же, давай, телок!», и Кудринский широко побежал за ротмистром и был похож на древнегреческого атлета. Четвертаков кликнул взводного, велел командовать, разделся и тоже пошёл к ручью. Когда офицеры наплескались и напрыгались, словно убежавшие от родителей дети, эскадрон по шею погрузился в ручей, вода остановилась и поднялась, как в запруде, и стала коричневой от песка, поднятого сопревшими после сапог ногами.

Когда стемнело, прибежал из № 2-го эскадрона вестовой. № 2-й эскадрон стал в пяти верстах на уже пройденной № 1-м эскадроном дороге. С вестовым приехал отец Илларион.

Тем же вечером с учебной командой перед отбытием на курсы прапорщиков прощался вахмистр Жамин. Подполковник Вяземский, адъютант Щербаков и командиры эскадронов наблюдали из ворот. Жамин их не видел.

№ 5-й и № 6-й эскадроны были построены на ближнем выгоне местечка Чекишки, сначала в пешем строю с лошадями в поводу и без сёдел. Потом Жамин скомандовал: «Седлай!» Потом: «Садись!» Потом: «Глаза вправо!» – потом сам в седле поехал вдоль строя. Вяземский и Щербаков видели, как Жамин толкал в морду выбившуюся из строя лошадь и подносил кулак к морде нерадивого драгуна, сначала тропотала лошадь, потом вздрагивал драгун. Потом они удивились, когда Жамин встал на фланге эскадронов и проверял, чтобы из-за пики правофлангового не были видны пики остальных двухсот всадников, это было высшим классом муштры. Потом вахмистр перестроил учебную команду в два ряда, выехал на фронт и провозгласил:

– Прощаюсь с вами!.. – Он говорил с паузами, будто сдерживал слезу. – Однако погодите, сволочи!.. Ещё я вернусь!.. Германец не убьёт, так я отхлестаю… Вовек живы будете! – Потом он поставил коня свечкой и проорал прощальное: – Вольна, с-сучьи дети! Р-разойди-и-ись!

Вяземский с офицерами переглянулись, покачали головами, и Щербаков сказал:

– Правильное вы, Аркадий Иванович, приняли решение.

– Да! – задумчиво ответил Вяземский. – Как было не послушать умнейшего Евгения Ильича… Точно бы они подкараулили его в спину.

* * *

Рано утром 7 июля № 1-й эскадрон поднялся от артиллерийской канонады, загрохотавшей на севере. Срочно поседлали. Дрок отправил вестового к фон Мекку, а сам взял направление на северо-запад на Жагоры, откуда предполагал начать поиск кавалерийского отряда князя Трубецкого. К 9 часам перешли мелкую Мушу в трёх верстах южнее населённого пункта Янкуны. В это время был слышен уже не только артиллерийский, но и ружейный огонь с северо-востока, и эскадрон повернул туда. Через полчаса справа над лесом примерно в версте высоко поднялась пыль, и Дрок послал разведку, разведка вернулась с запиской от фон Мекка. Оказалось, что фон Мекк сразу пошёл на север и сейчас опережает № 1-й эскадрон и уже достиг пулемётных парков и обоза отряда князя Трубецкого. Дрок направился к нему и отослал двух вестовых по обратной дороге к двигавшемуся Вяземскому. Через час эскадрон нагнал вестовой от Вяземского, он скакал всю ночь и, достигнув эскадрона, просто свалился с лошади, при нём была записка, что Вяземский с остальными силами полка должен к 12 часам достичь местечка Жагоры. Это было плохо, потому что и Дрок и фон Мекк получили приказ из штаба отряда Трубецкого окапываться западнее деревни Круки. От Круки на запад на сорок вёрст был разрыв фронта, поэтому Дрок и фон Мекк должны были высылать разъезды вплоть до Кляйн-Бланкенфельда южнее Жагоры и наблюдать, не пойдут ли германцы на прорыв через образовавшуюся дыру. Было совершенно необходимо срочно предупредить Вяземского о том, что он неожиданно может грудью оказаться перед фронтом пробивающегося противника. На перехват Вяземского вызвался Кудринский на своём великолепном гнедом гунтере по кличке Щелчок. Кудринскому предстоял поиск полковой колонны, поэтому севернее его маршрута Дрок выслал для завесы второй взвод, а сам остался с полуэскадроном. Четвертаков дал корнету двух опытных драгун.

Через два часа соединились Дрок и фон Мекк.

Со штабом отряда Трубецкого была налажена телефонная связь.

Деревня Круки располагалась на правом берегу довольно широкого, заросшего густыми кустами ручья, и ротмистры направили весь наличный состав рыть окопы от левого берега ручья на запад. За час драгуны отрыли окопы по пояс, ещё за час по плечи и к ночи выбились из сил. Фон Мекк принёс Дроку ружье-пулемёт Мадсена, совершенно на взгляд целый, но не стрелявший, и прикатил сломанный «максим», это были подарки из пулемётного парка отряда князя Трубецкого. Ротмистры ходили вокруг, передёргивали затворы, но пулемёты не стреляли, и тогда они позвали кузнеца № 1-го эскадрона Петрикова. Семён Евтеевич с двумя драгунами утащили пулемёты в окоп. Рядом уселся и закурил Четвертаков.

Евтеич был налегке, главное его хозяйство сейчас плелось в полковом обозе, однако свой основной инструмент кузнец возил в тороке.

Кешка курил и наблюдал, как Евтеич, не торопясь, сначала с одного пулемёта, потом со второго, снимает детали и аккуратно укладывает на расстеленный на дне окопа кусок парусины, не разрешая драгунам ходить мимо, «шобы черти не запылили». Он тоже покуривал, медленно и щурясь на разобранные железки.

– И чё будет? – спросил его Кешка.

– Энтот мёртвый, – сказал Евтеич и показал на Максима. Он протянул Четвертакову какую-то железку, и Кешка увидел, что у хитро точенной металлической детали, размером с согнутый мизинец, обломана часть и там, где был облом, видна неровная зернистая поверхность. – Был бы другой неисправный, щас бы заменил энту деталь на целую, и пали, сколь патронов хватит. А эфтот, – он показал на «мадсена», – перекос, тока разобрать, смазать да протереть… Патроны тока были бы!

– Ну что, молодцы, каково с техникой? Справляетесь?

Четвертаков и Петриков не заметили, что к ним подошёл и на краю окопа навис отец Илларион. Вахмистр и кузнец стали подниматься.

– Сидите, ребята, сидите, – сказал батюшка, спустился, присел на корточки, оперся спиной о стенку окопа и, отодвинув рясу, вынул из кармана солдатских штанов маленькую трубку-носогрейку и крошечный шёлковый кисет. Четвертаков и Петриков переглянулись. Отец Илларион улыбнулся. Он набил с ноготок, взял из пальцев Четвертакова самокрутку, уткнул огоньком в трубку и стал растягивать. И пошёл удивительно ароматный дым.

– Матушка ругается, когда я дымлю, но сама табак перемешивает, добавляет что-то, то ли чернослив, то ли ещё что… Это я так… редко… балуюсь…

В это время к Четвертакову, Петрикову и батюшке подошли Дрок и фон Мекк и уставились на разобранное железо.

– Ну и? – спросил Мекк.

– Ваше высокоблагородие, – обратился к офицерам Петриков, – пострелять бы?

– Ишь ты, пострелять! А будет… стрелять-то? – Дрок присел и стал по одной перебирать детали.

– Эфтот будет, – ответил, показав на «мадсен», Петриков. – А энтот – нет, деталь надо менять. – Он взял сломанную деталь и положил перед Дроком.

Офицеры курили, сказал Мекк:

– Пострелять, оно, конечно, не то что можно, а нужно. Только сейчас уже темно.

– А патроны, ваше высокоблагородие? – У Четвертакова чесались руки, в других частях он видел эту рогатую диковину, ружьё-пулемет Мадсена, но стрелять не приходилось.

– А справишься? – спросил Мекк.

– Приноровиться надо! – ответил Четвертаков.

– Патронов много, целый зарядный ящик. – Дрок распрямился и стал оглядываться. – Надо выбрать позицию и как следует оборудовать, а «максим» пока в обоз, если нужна деталь.

Офицеры достали схему, стали на ней рассматривать, чертить и пошли по окопу на запад. Четвертаков кликнул двух драгун, те крякнули, взвалили на спины кто пулемёт, кто станину и унесли. Петриков собрал «мадсен», дёрнул за рычаг, взвёл затвор и щёлкнул. После него Кешка взял ружьё-пулемёт, приложился к прикладу и стал целить, ружьё-пулемёт было тяжелее драгунки, но ложе удобное, ручка под левую руку, ладные мушка и целик, ему эта штуковина нравилась.

– И как ты в этих железках всё понимаешь? – спросил он, отставляя пулемёт.

– А чё тута понимать, наше дело кузнецкое, железки нам как родня.

– А как заряжать, как он стрелять будет?

– Давай поглядим, – сказал Петриков, медленно потянул на себя рычаг и внимательно смотрел, что изменится. – Ага, вот всё и понятно, – сказал он. – Ясное дело, рогульку с патронами вставлять сюдой. – Он показал сверху. Это Кешка понял, он видел снаряженный «мадсен» с торчащей вверх изогнутой патронной коробкой. – А гильза будет сыпать вниз… вишь, тута штука отстегнулася…

Под замком Кешка увидел полочку, которая одним концом свисала на шарнире, открывая выход для стреляных гильз.

– Ну, не так уж и мудрёно, – сказал он и оглянулся на молчавшего отца Иллариона. – Ладно, с утрева покажешь, как разбирать и как чистить, – обратился Иннокентий к Петрикову, тот кивнул, поднялся, сделал поклон батюшке и подался в свою сторону.

Батюшка набивал вторую трубку, и Кешка предложил:

– А идёмте, батюшка, туда, к кустам, тама берег повыше и костерок можно развести.

После рыбалки на Немане, когда стояли в Олите, Иннокентий Четвертаков и отец Илларион нашли друг друга. Оказалось, что это не сложно: оба сибиряки, хотя и разного звания, Сибирь делила людей не по званиям и достоинству, а по деньгам, и у обоих денег было не густо, поэтому оказалось, что двум завзятым рыбакам делить нечего. Сибирское происхождение, оказалось, что сближает.

Когда сложенный из палочек костерок осветил лица, Иннокентий сказал:

– Беда у меня, батюшка.

– Что стряслось?

– Стряслось! – Иннокентий задумался, не зная, как начать. Отец Илларион ждал. – Да вот… – сказал Иннокентий и протянул отцу Иллариону письмо.

– Негоже чужие письма читать, – промолвил тот.

– А пусть оно будет как на исповеди, – сказал Иннокентий и уверенно тряхнул бумажкой.

Отец Илларион повернул письмо к свету и стал читать. Кешка смотрел на огонь. Вокруг было тихо, костерок снизу освещал кусты, от ручья веяло свежестью. Отец Илларион читал, и Кешка видел, что тот удивляется. Батюшка и вправду удивлялся ровному, красивому почерку, коим было написано письмо, дочитал и вздохнул:

– Теперь понятно, писано отцом Василием…

– Точно так, батюшка, моя Марья почти неграмотная, она бы так не смогла…

– А в чём беда? – спросил отец Илларион. – Письмо как письмо. – Он сложил его и отдал Кешке.

– Беда, батюшка, в том, что даже не знаю, как сказать…

– А как есть, так и говори… с самого начала.

Кешка помялся, но деваться было некуда – сам вызвался, и он рассказал, что поведали ему иркутские стрелки.

Отец Илларион долго молчал и набивал третью трубочку.

– Ты небось хочешь узнать, что это были за офицеры, и наказать их? А в чём на меня надеешься?

– Сыскать бы их… – глядя в сторону, промолвил Кешка.

– А дальше что, убьёшь?

– Эт как бог даст. – Кешка уже видел, что отец Илларион вряд ли будет ему помощником.

– Они, Иннокентий, на войну едут или уж пришли, тут и так каждый под смертью ходит, а наказать их можно было бы, если доказать преступление и отдать под суд…

И Кешка понял, что ничего у него с отцом Илларионом не срастётся. «Ахфицер ахфицеру глаза не выклюнет, – подумал он. – Кость-то одна, и кровь тоже».

– Письмецо бы составить отцу Василию, пусть правду обскажет… Мне нет, а вам – обскажет! – сказал Кешка, а сам подумал: «С овцы – хотя бы и шерсть!»

* * *

Утро началось с серого тумана, мелкого дождя и грохота канонады. Драгуны отрыли под ружьё-пулемёт Мадсена специальный окоп. Кешка угнездился. Рядом вызвался кузнец Петриков. Подвезли патронный ящик и зарядили.

Полтора эскадрона простояли почти целый день, только во второй половине в пасмурном мареве показалась германская разведка, несколько взводов, они двигались на запад, туда, где фронт был открыт. Несмотря на то что было далеко, Кешка дал несколько коротких очередей, пули куда-то улетели, и Дрок и фон Мекк в бинокли наблюдали, куда они упадут. Машинка работала исправно, Кешке она понравилась, и он стал мараковать, как бы приспособить её для верховой езды. Для этого пригодился бы кусок парусины кузнеца Евтеича, однако тот заартачился, мол, «самому нужон», и они придумали, что надо найти что-то похожее и сшить чехол, чтобы можно было приторочить к седлу. К вечеру Кудринский привёл полковую колонну, вернулась завеса, полк оказался в полном сборе и продолжал рытьё окопов до самой темноты на запад.

9 июля по армии прошёл приказ о начале общего отступления и оставлении города Шавли. Гул артиллерийской стрельбы добавился на юге, германцы, вероятно, перешли Дубису и стали нажимать на сведённую в корпус кавалерию Казнакова. Нижняя половина германского клюва вонзилась в русские войска. Конница князя Трубецкого сдерживала натиск на севере, гвардейцы Казнакова – на юге. Полк Вяземского оказался между ними. Вечером пришёл следующий приказ – сниматься, и на смену прибыл полк 1-й Кавказской стрелковой бригады. Вяземский должен был прикрывать колонну штаба 5-й армии, начавшую перемещаться из Митавы в Поневеж, ближе к фронту.

10 июля было приказано передислоцироваться на южный фланг армии и снова влиться к Казнакову. Шли на рысях. Петриков болтался в обозе, он выцыганил деталь для «максима» и чинил на ходу.

Утром № 1-й эскадрон сменил № 2-й на западном берегу реки Невяжи. В тылу на восточном берегу стояли «жёлтые» Его величества кирасиры. Разведка кирасир донесла, что на позиции лейб-гвардейцев наступает от двух до трёх бригад тяжёлой германской кавалерии. С запада подходила Баварская дивизия. Их разведка близко не сунулась, и её сменили баварские уланы.

Германцы открыли артиллерийский огонь по деревням на западном и восточном берегах Невяжи и начали наступление на Александрийских гусар бригады генерала Чайковского, те поддались, и германцы приступили к обхвату с севера. На смену александрийцам подошла пехота Балашовского полка.

Кешка сидел в окопчике на высоком пригорке впереди взвода и был готов стрелять. В ста саженях слева засели с «максимом» Кудринский и Петриков. Все ждали. Германские цепи появились после полудня. Они приближались, и Кешка думал о том, чтобы никто не начал стрелять раньше времени. По задней стенке окопа в полный рост прохаживался Дрок и тихо матерился, чтобы терпели. Германцы подходили, до них оставалось саженей четыреста. Кешка выставил прицельную планку на «300». Вдруг загрохотала германская артиллерия, и стали загораться дома населённого пункта, расположенного в полуверсте справа. Германцы подожгли дома, стога, и дым оттуда сдувало в сторону эскадрона на поле перед Кешкой. Пока стреляли пушки, германцы залегли. В окоп соскочил Дрок и потеснил Кешку. Кешка, перекрикивая канонаду, хотел сказать, но только ткнул пальцем в прицельную планку, Дрок покосился и промолвил губами: «Сам знаю!» В это время из тыла открыл огонь конно-артиллерийский дивизион Казнакова, он накрыл передние шеренги германцев, и те стали отходить. Дрок выматерился, и было отчего: справа начали палить «жёлтые кирасиры» Его величества и слева дал длинную очередь Кудринский. Дрок выскочил из окопа и побежал к корнету. Поменявшийся ветер отогнал дым на север, и Кешка увидел, что поле перед ним чистое, германцы или ушли, или залегли плотно. А бой в это время с новой силой разгорался слева. Справа ещё горело и дымило, а слева в полутора верстах река Невяжа изгибалась, и на западном берегу виднелась большая деревня и мост.

Солнце садилось и сквозь дымы слепило, и Кешка пожалел, что артиллерия сбила атаку германцев, потому что сейчас стрелять стало сложнее. И тут встали германские цепи. Кешка проверил прицел на «300» и оглянулся. Он размышлял: а что Дрок сказал Кудринскому на их, на офицерском языке, – представил, как Кудринский краснеет под матерным ураганом ротмистра, и сам заулыбался. А драгуны за спиной ещё гоготали, вот, мол, Зуб задал Сосунку.

Деревню слева и мост подожгли. Их обстреливала артиллерия русских, и Кешка увидел, как какая-то кавалерийская часть начала переходить с западного берега на восточный вброд. Было далеко, но Кешка разобрал, что это русские кавалеристы.

«Отступаем», – подумал он и услышал, как над его головой стали цвиркать пули. Он плотно приложился щекой к ложу и начал выцеливать. Дым снова несло на поле, и германцы были неразличимы, они двигались медленно, видимо, уже знали, что русские отступают, и им не хотелось лезть под пули.

«Ща бы через трубку пальнуть! – подумалось Кешке. – Точно бы свалил одного, а то и двух!» Он не испытывал ненависти к германцам и непреодолимого желания убивать. Просто была война, и все убивали. Завтра убьют меня, а потом тебя. Это было повальное увлечение – убивать тех, кто идёт на тебя и стреляет в тебя и хочет тебя убить, значит, надо убить его и об этом не думать. Раз с той стороны поля в тебя кто-то целится, – значит, его надо убить. Кешка был убеждён, что так же думают и германцы. Он только не понимал, зачем это всё, потому что дома было столько забот. Уже через полк прошло много пленных и офицеров и солдат. На офицеров Кешка не глядел, им война была всласть, они ей радовались и говорили, что получают удовольствие, умирая каждый за своего государя. Солдаты вели себя скромнее, у них были серые голодные лица, огромные, с чёрными ногтями, руки, с обветренной кожей, обожжённой солнцем и тяжёлой работой. По рукам Кешка видел, что этот германец городской, скорее всего, рабочий, у него другой взгляд, больше мысли, меньше Бога; а этот точно от земли оторван, особенно если рядом стояла телега или откуда-то доносился запах сена или от кухни пахло печёным хлебом. Но на войне все убивают друг друга, и Кешка поймал на мушку плотную группу германцев, в которой слепились вместе человек пять или шесть, нажал на спуск, и «мадсен» выпустил пять патронов.

– Ну и молодец же ты! Как точно! – не сразу расслышал он и почувствовал, что его кто-то тянет за плечо. Кешка обернулся. Перед ним стоял Дрок и ещё шевелил губами. Когда звук выстрелов в ушах прошёл, он услышал: – Пора сниматься, уходим на тот берег.

Они вылезли из окопа и стали спускаться к берегу Невяжи. Впереди в пятидесяти – шестидесяти шагах драгуны раздевались, сворачивали одежду, подцепляли на карабины связанные сапоги и входили в воду. Кешка увидел, что их тела бледно-белые, только шеи и затылки у всех чёрные от загара.

«Это и у меня так же?» – почему-то подумал он.

* * *

Больше двух недель Вяземский не выходил из боёв. Назначенный в арьергард полк прикрывал медленный отход сводного корпуса генерала Казнакова. В разведки, в разъезды, в охранения ходили поочерёдно с кавалергардами, конногвардейцами, кирасирами – «синими» и «жёлтыми»; сидели в окопах с Александрийскими гусарами и литовскими уланами; уже не было нераненых офицеров из тех, кто был не убит. Уже страшно было смотреть на доктора Курашвили, посеревшего и заострившегося от вида крови. Отец Илларион, не успевавший отпевать и писать письма родным погибших, замолчал, будто бы дал обет.

29 августа на зоре трубач сыграл сбор, подполковник Вяземский уже был в седле, командиры горячили коней, эскадроны построились и пошли лавой через поле на видневшуюся впереди чёрную полосу.

Солнце ещё не взошло, и чернел то ли лес, то ли ряды противника.

Эскадроны разгонялись, кони чеканили землю копытами.

Иннокентий скакал слева от ротмистра Дрока. Он немного отклонился, будто тяжёлая шашка уже висела в тяжёлой руке. Давил подбородочный ремень, и Иннокентий бросал поводья и оттягивал его. Красотка этого не замечала и шла ровным галопом. Эскадрон шёл молча, только часто и гулко били копыта разгонявшихся лошадей. Полоса впереди превратилась из чёрной в серую – надвигалась баварская тяжёлая кавалерия. Иннокентий слышал, что это баварцы, но ему это было всё равно. Слева скакал Кудринский, он пригнулся к шее Щелчка. Иннокентий видел, что корнет помахивает правой рукой, немного вперёд, немного назад, у корнета была длинная кавказская шашка, он называл её шамилька. По тому, как шёл противник, и молчала артиллерия, было понятно, что будет ставший редкостью встречный конный бой, первый такой бой корнета, и Иннокентий волновался за Сосунка, как тот себя поведет. Офицеры называли такой бой «шок», что это было, что значило это слово, Кешка не понимал, и ему не было дела, что бы оно ни значило. Пика висела на плече. Расстояние до германца сокращалось, Кешка дал шпоры, Красотка выбилась впереди шеренги, до противника оставалось не более ста саженей. Кешка сдёрнул драгунку и прицелился. В прицел попал большой силуэт слившихся вместе коня и всадника, и Кешка выстрелил в середину силуэта. Силуэт стал сдавать влево, валя соседний силуэт. Германец, которого валил подстреленный, попробовал увести своего коня левее, стал наезжать на следующего, и тот стал выправлять ещё левее, валя другого соседа, и в середине германской шеренги образовалась сумятица. И Кешка пошёл туда. Он закинул драгунку и наставил пику. Подстреленный им германец уже упал с лошадью, и задние стали спотыкаться об него и тоже падать. Тут Кешка услышал пули, они пролетали, он не оглядывался – знал, что за ним валятся убитые и раненые его товарищи, но об этом нельзя было думать, и он ещё пришпорил. Что поделаешь, война, она и есть война, у офицеров это называлось «логика», тоже мудрёное слово, как и всё у них мудрёное. Кешка врубился в то место, где подстреленный германец завалил других. Косо глянул назад и увидел, что Кудринский встал в стременах и махает шашкой, никого не доставая. Он напоминал недорослого пса, старше щенка, но моложе взрослой собаки. Кешка повёл Красотку к Кудринскому, перегораживая корнету путь, но корнет послал Щелчка, и тот ударил мордой Красотку в круп. На Кешку наседал германец с поднятым клинком в самой верхней точке удара, откуда клинок срывается на голову или плечо противника. Кешка выкинул шашку поперёк клинка, клинок соскользнул, и германец проскочил, и Кешка ударил наотмашь назад и не оглянулся. Его Красотка плясала между германских лошадей, она не стояла на месте, это было ох как славно, что она не стояла на месте, ни один удар по Кешке не мог быть точным, а Кешка тыкал пикой, махал шашкой направо и налево, не забывая косить глаза на корнета. Корнет рубил не очень умело, но сильно, во всю длину руки и кавказской шамильки. Сзади на Кешку наседали свои. Стоял шум, состоящий из свиста, храпа и рычания, то ли коней, то ли людей. Кешка ломился вперёд, отмахивался по сторонам. Он снова оглянулся на корнета и увидел, что на том нет фуражки, порвано левое плечо гимнастерки и корнет держится уже не за уздечку, а левой рукой за гриву Щелчка. Щелчок встал на дыбы, и корнет начал валиться спиною назад. Это было худо, подумал Кешка и растолкал Красоткой всех вокруг корнета. Корнет сваливался на круп Щелчка, ногой зацепился в стремени, и вот-вот Щелчок прорвёт фронт наседающих германцев, понесёт и убьёт Кудринского. Кешка растолкал плясавших лошадей и сошедших с ума всадников, ему удалось, он ухватил корнета за поясной ремень и рванул на себя. Голова корнета безвольно болталась в вороте гимнастёрки, и Кешка натащил его грудью на шею Щелчку и перехватил уздечку. В этот момент что-то произошло. Бой дрогнул. Кешке было ни до чего, но он увидел, что германец поворачивает. Это было странно, это было ещё рано, ещё рано было показывать спину, сшибка ещё не закончилась, ещё правая рука с шашкой не отваливается от боли в плече, однако германец и вправду стал поворачивать в самой середине лавы. Кешка отмахнулся от очередного наседавшего, добавил ему рукояткой куда-то по шее, обе руки у него были заняты, в одной шашка, в другой уздечка Щелчка, сломавшееся копье брошено, и надо было куда-то выбираться, и он увидел, что остальные драгуны, мелькавшие знакомыми лицами, начали обтекать Кешку и забираться вперёд, оттесняя его и корнета от германца. «Ща, только немного выведу, пусть подхватят, даже ежли повалится… шоб только не стоптали…» Он поворотил Красотку, потянул Щелчка и выскочил из сечи. На него набегали конники второй волны, надо было уходить в сторону, но уже не было времени. Кешка поворотил назад и прижался стременем к стремени корнета, чтобы набегающие всадники обтекли, так и вышло, но за ними надвигалась третья волна, в этот день несколько кавалерийских полков 5-й армии генерала Павла Адамовича Плеве шли во встречный бой. Кешка снова поворотил, перемахнул на Щелчка позади корнета, ухватил Красотку и потащил её навстречу набегавшей кавалерии. Шеренги шарахнулись в стороны, и Кешка проскакал сквозь них, как шило. За третьей волной было чистое поле, Кешка соскочил, ухватил руки корнета и связал под мордой его коня. «Чай не свалится, а конь домой выведет или куда там». Он хлестанул плёткой Щелчка так, что сам увидел, как лопнула кожа на крупе. Щелчок стрельнул галопом. Кешка вскочил в седло и стал догонять своих.

* * *

Малка тряслась в телеге под палящим солнцем по дороге, закрытой до самого неба жёлтой песчаной пылью. Она устала.

Она завязалась простым бабьим платком, оставив только щёлку для глаз, ей хотелось завязать и глаза, чтобы ничего не видеть, но было так жарко, что глаза, наверное, высохли бы, как губы, и задохнулись, как горло, как легкие. И под платком и под платьем её тело покрылось липким потом, и она с отвращением слышала собственный удушливый запах.

Она ненавидела русских, особенно в военной форме. Уже много недель назад, уже больше месяца прошло с тех пор, как русские военные пришли в дом к старшему Барановскому и сказали, что на сборы два дня. Жена старшего Барановского Кейла тихо охнула и стала валиться. Этого никто не ожидал, и Кейла упала на пол. Все, кто в это время был в комнате, стояли столбом, и никто, даже сам старший Барановский не кинулся к ней. А когда русские, постояв над телом и над такой несчастной еврейской судьбой, неловко переминаясь с ноги на ногу, стали пятиться задами к двери и убрались восвояси, старший Барановский сам охнул и опустился на стул.

Через час пришёл младший Барановский, он тоже получил приказ убираться из Седлеца и предписание явиться на первый этапный сборный пункт на Седлеце-сортировочной. Младший Барановский давно ждал этого приказа, поскольку никак не мог рассчитывать, что всех евреев из черты осёдлости, из всех губерний русской Польши, Галиции и Курляндии эвакуируют, а его оставят. На чудеса могут рассчитывать только дети, и то если это не еврейские дети. Это стало понятно после бесполезной попытки московского раввина, уважаемого доктора Мазе, что-то объяснить в Ставке, что, мол, русским евреям русские ближе к сердцу и им житьё под немцами будет хуже, чем под русскими, потому что немцы более оборотистые в делах.

В тот момент, когда Кейла, старшая женщина в семье Барановских, умерла от разрыва сердца, старшей женщиной в большой семье Барановских стала жена младшего Барановского, злая стерва Ривка, сделавшая своего мужа подкаблучником, и Малка попала в её подчинение. Покойная Кейла не любила Ривку, и хотя и была старшей женщиной в семье, но этим положением тяготилась, а Малку оберегала.

Старший Барановский и Малка в середине июля прошлого года в последние мирные дни перешли границу и с контрабандой пошли в Седлец к младшему Барановскому. Контрабанда была сущим пустяком – несколько рубинов и мешочек деталей для часов, чтобы собрать всего-то десять пар неплохих и недорогих немецких наручных часов. Старший Барановский у отца Малки и других контрабандистов из приграничных с Россией территорий Пруссии покупал разобранные часы и мелкие рубины, и Малка их проносила. На границе всё было обставлено порядком – и жандармский начальник, и пограничный. И даже если Барановский и его малолетняя спутница, которую он выдавал за дочь, были бы схвачены, их отпустили бы за небольшую взятку. Поток еврейской контрабанды был огромен, хорошо налажен, и никто из русских чиновников, стоявших на берегах этого потока, не захотел бы лишиться маленькой выгоды, маленькой от каждого еврейского контрабандиста, но ощутимой от всего потока. Тем более что дальше поток разветвлялся наверх большим чинам. Только вода, если её оставить в покое, течёт вниз, а деньги не вода, деньги всегда сами знают, куда им течь, главное, чтобы никто не мешал.

Война началась, когда старший Барановский и Малка уже обходили стороной Варшаву. Барановский отправил Малку дальше к брату, потому что свёрток с контрабандой находился в теле Малки, а сам вернулся за родителями Малки, но было поздно, тех русских чиновников не стало, их заменили неприкормленные русские военные, и старые родители Малки остались там – в Пруссии. Так Малку приютила как приемную дочь старшая женщина семьи Барановских. И против Малки начала подковёрную войну Ривка.

Сейчас, трясясь на телеге старшего Барановского, Малка испытывала пять несчастий: она навсегда потеряла родителей и свою семью, она это поняла. Она не могла помыться и сменить платье, она вынуждена вскорости выйти замуж за сопливого сына старшего Барановского, она рассталась с самым лучшим из русских, кого знала, Петей, и она – беременна. О последнем явно свидетельствовали набухавшие с каждым днём груди и подозрительные взгляды Ривки. Самое большое несчастье было в том, что замуж надо выходить немедленно. Несмотря на то что младшему Барановскому было всё известно, ведь это же он подстроил ей русского офицера, Малка знала, как предъявить себя девственницей семейству старшего Барановского, а девственницы не бывают беременными. О своем стародавнем позоре Малка всё вычеркнула из памяти, когда она только-только стала девушкой. И она не хотела помнить о том, как те противные двое немецких мальчишек уговорили её зайти в сарай на соседнем фольварке и ничего не смогли сделать, только испортили.

Но никто не заводил разговора о свадьбе. Может быть, Барановские уже что-то передумали и молчат? Малку это беспокоило, но она на всякий случай не выпускала из рук пеструшку, гарантию своей девственности. У Малки был мешочек с зерном, и она пеструшку подкармливала. И на это бросала косые и внимательные взгляды Ривка.

А добрая Кейла приняла Малку как дочь и заменила ей родную мать. Теперь Кейлы не стало, и Малку было некому защитить, некому выплакать слёзы и не у кого спросить совета. Малка только гадала, и всё без результата, рассказал младший Барановский о её связи с русским офицером или нет.

Два дня Барановские провели на сортировочной станции Седлеца среди других снятых с места семей. Потом стало известно, что поездов для них не подадут, евреи отпросились за подводами и двинулись в путь на восток. При них была еда, одежда и счастье, которое у каждого еврея всегда с собой: драгоценности, деньги и то немногое от их ремесла, что могло поместиться в узелке. Кто-то вёз инструменты, старший Барановский вёз детали часов и немного камешков рубина, младший тоже что-то вёз.

Младший Барановский был богатый и оборотистый. Настоящий. Старший со своей доброй Кейлой – бедный, больше похожий на русских: добрый и без царя в голове. Младший, пока старший с Малкой и детьми хоронил жену, успел за полную цену продать ресторан поляку и даже получить целиком свои деньги. Сейчас он ехал в пустой телеге с женой и молился, а Барановский-старший ехал в нагруженной домашним скарбом телеге с детьми и Малкой, точнее, не ехал, а шёл, потому что в телеге для него не было места. Младший с головой укрылся талесом, молился, и на кордонах и рогатках его принимали за бедного, а у старшего перетряхивали все мешки и клуни.

Но старший не жаловался, за младшим он был как за каменной стеной и мог жить не как еврей, а как русский, как поляк, как цыган, особо не задумываясь, что почём и чем заниматься завтра. С этими вопросами засыпал младший Барановский со своей Ривкой, а просыпался с Ривкой и уже с готовыми ответами. Всем хозяйством Барановских, тем более сейчас, ведал младший и, конечно, бездетная Ривка, и Малка понимала, зачем она нужна этой стерве. Но Малка тоже была не дура, поэтому она крепко держалась за ручку чемодана со свадебным нарядом и при этом боялась ненароком задавить пеструшку. На самом деле в чемодане был не свадебный наряд, его не купишь, его шьют дома под молитву, при свечах, в чемодане были наряды, купленные на деньги русского офицера, и одному богу известно, когда этот наряд ей может пригодиться. Когда угодно и где угодно, только не на панели, о чём, как догадывалась Малка, тайно мечтала Ривка, поскольку евреев гнали в никуда.

Сейчас они ещё только подъезжали к городу Лида.

После двух месяцев жизни с русским офицером Малка понимала, что самое ценное, чем она владела, – это её красота и содержимое чемодана. Подтверждением тому были восхищённые взгляды русских солдат и германских военнопленных, когда она, чтобы передохнуть, снимала платок и распускала уставшие волосы.

Между собой почти не говорили, даже когда останавливались на обед или ужин и когда спали на горячей земле под одной телегой. Могли спать каждый под своей, но младший Барановский и его жена ложились так, что все остальные лежали вокруг них, чтобы никто чужой не мог подобраться. Малка приглядывалась. Младший Барановский при проверках выворачивал пустые карманы, а Ривка неловко шевелила задом. Малке всё стало понятно.

Малка тряслась на телеге, а германские военнопленные и их русские конвоиры без винтовок, но с огромными дубинами понуро плелись или сидели вдоль дороги рядом с дымными кострами. И те и другие часто голые, никого не стесняясь, давили вшей. Для них обоз беженцев и эвакуируемых был серой человеческой массой, голодной, больной, пыльной и тоже вшивой.

Она стала ненавидеть русских, толком их не зная и не понимая их языка. Она никогда о них не задумывалась. Русские начинались для неё на границе, потом она сталкивалась с ними на улицах городов, через которые проходила со старшим Барановским. Но она не могла отличить русского от поляка или немца, могла только от еврея, и русские для неё были безликими никем, до момента, когда старший Барановский вернулся в Седлец и сказал, что он не смог перейти через границу за родителями Малки, потому что на границе встали русские войска. С этого момента русские отделили её и лишили родителей. И Малка с этим ничего не могла поделать. Существовал только один русский, который был ей мил, это был Петя. Но она обиделась и на Петю, хотя не он зажёг свечи в меноре, но она же это сделала для него. И Малка точно связала все свои несчастья с тем, что она ходила голая рядом со святым для каждого еврея предметом. Бог её наказал. Поэтому она сейчас трясётся в этой противной телеге, по этой противной дороге и уже пропахла этим противным потом. И тогда в её голове начал созревать план.

* * *

22 июля русские войска оставили Варшаву и Иван-город, и германец подошёл к Ковно.

Письма и документы

«Глубокоуважаемый отец Василий!

К Вам обращается полковой священник Илларион по просьбе Вашего земляка вахмистра Иннокентия Иванова Четвертакова. До Иннокентия дошли слухи, что его супруга Мария Ипатиевна попала в беду, но ничего об этом не отписала. Однако слух очень плохой и очень тревожный.

Не могли бы Вы, Глубокоуважаемый отец Василий, сообщить мне, правда ли то, о чём узнал Иннокентий Четвертаков. Он очень сильный человек и отважный солдат, он вынес бы любую правду, какой бы она не была.

Жене его можете передать, что её супруг Иннокентий Четвертаков в добром здравии и крепко воюет против супостата. За бои под Митавой он награжден третьей Георгиевской медалью, золотой. Её ещё не вручили, но мне известно, что наградная бумага на него уже отписана в Штаб дивизии.

Не смущайтесь, многоуважаемый отец Василий, отпишите, как есть. Если дела так плохи, как это слухами дошло до нашего с Вами Иннокентия Четвертакова, я обещаю поддержать его, чтобы он не потерял духа воинского и человеческого и попрошу начальство об отпуске, а если его отпустят, то Вы там примите его в свои руки.

Про отпуск пишу Вам пока по секрету.

Заранее премного благодарен,

Благослови Вас Господь Бог,

Священник 22 драгунского Воскресенского полка

Илларион (Алабин)».

Август

Первый санитарный поезд Гродненского крепостного лазарета мчался. В вагонах и на площадках были открыты окна и двери. Из паровозной трубы несло угольную гарь, гарь мазалась и остро пахла, но ей радовались, потому что она напоминала о прежней, привычной жизни, жизни до 26 июля.

На полках и полу лежали отравленные германским удушливым газом вперемежку с ранеными. Раненые мучились от ран, отравленные умирали, а те, кто ещё не умер, блевали, и от разливавшейся по вагонам слизи исходил газ. Санитары, сёстры милосердия, нянечки смывали блевотину, скользили, падали и сами травились. У отравленных была зелёная, вздувшаяся волдырями кожа, пена изо рта и безумные, повылезавшие из орбит глаза. Марлей, полотенцами и всем, чем можно было, люди повязали головы и закрывали рты, но газ источался от тел, от одежды и отравлял. В Гродно санитарные поезда мыли из вёдер; перемешанная с водой масса выливалась на землю между рельсовыми путями и продолжала отравлять. Медицинский персонал обновлялся в каждый рейс почти на треть, и несколько человек из персонала умерли уже в лазарете.

Пётр Введенский, временно принявший на себя роль санитара, несколько раз терял сознание. На него набрасывался дядька Татьяны Ивановны и грозился посадить под арест, но Введенский отмалчивался и всякий раз садился в отправлявшиеся в Осовец санитарные поезда.

Очень трудно было ползать по полю в поисках сестры милосердия Татьяны Ивановны Сиротиной и не находить её. Вытаскивать приходилось всех, кто ещё не умер. Страшно было то, что на одном поле лежали и отравленные своим же газом германские солдаты и офицеры. Они отличались только формой, на русских была русская форма, на германцах – германская, но и те и другие были зелёные и с безумными выпученными глазами. Германцев хотелось пристрелить, но приходила мысль, что этого нельзя, и другая мысль, что теперь пускай сами помучаются. Газ пропитал землю, траву, воду, воздух и ждал каждого, кто его вдохнёт. Однако самое-самое страшное заключалось в том, что даже тем, кого удалось вытащить с отравленного поля, было нечем помочь. Эта безысходность пугала оттого, что Петя найдёт Татьяну Ивановну, а она умрёт у него на руках или в поезде или в лазарете.

Корнет Введенский прибыл в Осовец в конце июня ненадолго и по пустяковому формальному делу. И сразу встретился с Танечкой, Татьяной Ивановной Сиротиной, героиней, о которой писали газеты, даже московские. Петя об этом уже думал, ещё когда при нём была Малка, поэтому встреча с Сиротиной показалась ему естественным ходом событий, мол, ну что ж, так и должно произойти. В своей счастливой звезде Петя не сомневался, он знал, что над ним распростёр свои крылья серьёзный такой мужской ангел. Он не искал себе женщин, их ангел подталкивал к нему в спину. Оказалось, что Татьяна Ивановна помнила его, а именно его тревожный взгляд на дрожащие от волнения пальцы коменданта крепости Гродно, когда тот пытался прикалывать награды на грудь сёстрам милосердия. В разговоре за вечерним чаем Татьяна Ивановна напомнила Пете эту картинку и сказала, что почти совсем не обращала внимания на пальцы коменданта, а только смотрела, как волнуется молодой корнет, беспокоясь, не произойдёт ли конфуза. И Танечка была так хороша. В особенности тем, что вела себя со всеми одинаково недоступно. Петя только увидел, что она грустная и лучше, чем к другим, относится к поручику Эдмунду Янковскому. Тот обладал явными преимуществами – выпускник Московской консерватории Янковский профессионально пел лирическим тенором. Петя вначале не разобрался, а потом выяснил ещё про одно его преимущество – в Москве Татьяна Ивановна жила в двух шагах от консерватории и ходила в концерты и с подругами-гимназистками бывала даже на репетициях. Выяснилось, что Янковский являлся предметом их воздыханий, хотя все знали, что в Астрахани живёт его жена. В сердце Пети вонзилось жало, потому что из Астрахани был этот брутальный мужлан ротмистр Дрок.

А Янковский пел. Он командовал 1-й ополченческой ротой, приданной 1-й роте 226-го Землянского пехотного полка, стоял на северном опорном пункте в Бялогрондах, в крепости появлялся не часто, всегда неожиданно, и тогда Танечка усаживала всех пить чай, Янковский брал гитару и…

Куда, куда, куда вы удалились,

Весны моей златые дни? —

пел он арию Ленского.

Горели звёзды,

Благоухала ночь,

Дверь тихо отворилась,

Услышал я шелест одежды.

И вот вошла она

И на грудь мне упала… —

пел он арию Каварадосси из «Тоски».

Растворил я окно… —

пел он романс Чайковского.

Танечка слушала, грустная и молчаливая, она ни на кого не смотрела, её глаза были опущены, она держала руки на коленях и мяла в пальцах носовой платок, иногда промокала им под нижними веками. И никто не смел её ни о чём спросить.

Петя занял выжидательную позицию. Такой лёгкой победы, как с Малкой, ему не предвиделось, но это и захватывало и интриговало. И Петя тянул свою командировку в Осовце как можно дольше, даже несмотря на то, что Татьяна Ивановна часто уезжала с поездом в Гродно и на места боёв, но она и возвращалась. И снова и снова ей пел поручик Янковский.

Янковский мешал. Явно. С одной стороны. А с другой стороны, Петя вдруг осознал, что и у него образовалось преимущество – он имеет возможность наблюдать Татьяну Ивановну в самых лирических и сентиментальных её настроениях. И тогда он понял, что Сиротину нельзя брать, штурмовать, как об этом распространялись гимназисты и юнкера. Он понял, что её надо высидеть. И он стал вспоминать все стихи, которые когда-то учил. Особенно ему казалось, что подошёл бы Александр Александрович Блок и Иван Алексеевич Бунин. Их стихи он знал хорошо. И он стал думать, что обязательно женится на Татьяне Ивановне, и даже при встрече намекнул на это её дядьке Антонину Петровичу, главному врачу санитарного поезда № 1, тот обрадовался и подумал, что хоть таким манером сбудет племянницу с рук и отправит в Москву к матушке или, по крайности, в глубокий тыл.

Мысль захватила Петю, и он вполне серьёзно решил: «Хватит волочиться».

Как-то вечером уже на закате Петя пошёл прогуляться в тылу крепости на песчаные холмы. На холмах хорошо пахло прогретой свежестью, её натягивало с севера из болот и низины от русла Бобра. Песок был речной, чистый, белый, редко стояли невысокие пушистые сосны, а там, где холмы опускались, начинались густые ельники, обросшие путаной, густой ежевикой; между ежевикой и холмами среди травы росли полевые цветы.

Петя увидел Татьяну Ивановну издалека. Она сняла накидку, распустила волосы и собирала ежевику и ярко выделялась белым фартуком на фоне тёмной еловой зелени. Пете показалось, что он что-то похожее видел когда-то давно в детстве, но он смахнул воспоминания и направился туда. На открытом месте она тоже увидела его издалека и помахала рукой. Пете стало удивительно хорошо, Татьяна Ивановна всегда была такая открытая, до наивности, правда и строгая. Петя понял, что относительно Татьяны Ивановны ни в коем случае нельзя ошибиться и перейти какую-то невидимую грань, он её определил как грань человеческого и мужского – человека и самца.

Петя увидел, как Татьяна Ивановна надела накидку и стала заправлять под неё волосы. «Жаль!» – мелькнуло у него в голове.

Петя шёл, наступая на свою тень. Тень, будто убегая, ныряла головой в ямки и внезапно появлялась на пригорках, а потом снова ныряла с вершины, и Петя видел тень будто бы обезглавленной, но это его не пугало, а тень снова выныривала, красуясь головою в фуражке. Петя снял фуражку и ощутил лёгкий свежий ветерок. Он смахнул со лба пот и вспомнил:

Какая тёплая и тёмная заря!

Давным-давно закат, чуть тлея, чуть горя,

Померк над сонными… —

дальше у Бунина было «весенними полями…».

«Нет, – подумал Петя, – не «весенними», сейчас разгар лета, надо бы… – Он стал думать, как бы подрифмовать про лето, и придумал: – …над летними и сонными полями!» И у него получилось: «…чуть тлея, чуть горя, померк над летними и сонными полями, и мягкая на всё ложится ночь тенями…» Получилось здорово, и он подошёл к Танечке.

– Вы, случаем, не стихи сочиняете? У вас вид такой, романтический, – сказала она вместо «Здрассте!».

И Петя прочитал то, что сейчас, слегка перевирая из Ивана Алексеевича Бунина, перефразировал.

– Очень мило, – сказала Татьяна Ивановна, потом сказала: – Как жарко! – сняла накидку, на лбу у неё остались следы, она стала их тереть пальцами и пригласила Петю расположиться на подстилке.

Они сидели, угощались ежевикой, перегретой июльским солнцем и от этого тёплой, сладкой и ароматной. Когда кончалась ежевика, они поднимались и обрывали ближние кусты, Петя обрывал кусты, а Танечка собирала цветы, они перекликались стихами Бунина, Пушкина, Фета, кого только знали. Петю ужасно подмывало сыграть роль заезжего антрепризного конферансье и перефразировать пошлое из юнкерского: «Чайковский! Р-р-оманс – «Натворил я в окно!» – но этого было нельзя, только юнкера и могли бы это оценить, и раздался бы громоподобный хохот, и Петя представлял это, и от этого ему было ужасно весело, но он сдерживался, потому что и без того было весело.

А Танечка рассказывала про Москву, про какой-то Серебряный Бор, куда они, гимназистки, ездили на извозчике втайне от родителей, там была Москва-река и такой же чистый и белый песок. И Петя тоже вспомнил песок, только в маменькином имении под Тамбовом, где на прудах… Петя вспомнил, что было на прудах, вспомнил Наташу Мамонтову, на одно мгновение Малку и, чтобы сбросить некстати возникшее воспоминание, тряхнул головой.

– Что вы, Петя? – спросила Танечка. – Вы были в Серебряном Бору? Вам там понравилось?

Петя сознался, что вообще в Москве не был, и стал рассказывать про матушкино имение, про пески тамбовские, забавляясь тем, что он сидел напротив Тани, а в глазах у него стояла на мостках мокрая, только что из воды Наташа Мамонтова. Танечка была совсем другая. Петя стал задыхаться от счастья и решил, что сделает предложение, как только первый раз её поцелует.

Вдруг с севера, там, где стояли германцы, послышалось глухое «тум-м-м!».

– Гаубица, шесть дюймов! – сказала Танечка, и лицо у неё стало серьёзное. Она поднялась. Они стряхнули и сложили подстилку. Татьяна Ивановна надела накидку, взяла охапку собранных полевых цветов, и они пошли в крепость. А вечером пришёл Янковский, как он сказал, ненадолго. Но Танечка упросила его спеть, и он спел романс Чайковского «Растворил я окно», и Петя втайне злорадно улыбался, ненавидя Янковского, а тот стал вспоминать московскую жизнь и концерты.

– Был у меня товарищ по консерватории, Оленев, баритон. Мы пели с ним из «Онегина». Я – Ленского, он Онегина… – задумчиво рассказывал Янковский.

– А где он сейчас, что с ним? – спросила Танечка, она встала долить кипятку в остывший чай.

– Не знаю, Танечка, он пошёл служить… куда-то на Балтийский флот, и от него не было писем…

– Но есть надежда, – сказала Татьяна Ивановна. – Вам что, уже пора?

– Да, к сожалению, надо возвращаться.

Петя видел, что Янковскому не хочется уходить, и он стал мысленно его торопить и прогонять.

– Я только хотел спросить, Татьяна Ивановна…

– О чём? – Татьяна Ивановна посмотрела на Янковского.

Янковский рассказал, что один из его ополченцев, легко раненный, отказался ложиться в лазарет и вроде быстро пошёл на поправку, а вчера у него страшно поднялась температура, и фельдшер не знает, что делать.

Татьяна Ивановна сказала: «Ну что же вы, надо было прийти вчера!» – глянула на Янковского, вышла из помещения и вернулась в сапогах, в солдатских штанах и рубахе, подпоясанная и с сестринской сумкой.

– Я пойду с вами, – твёрдо сказала она, и у Пети перехватило дыхание.

26 июля в 4 часа утра германцы выпустили удушливый газ. В это время Петя спал. Только вчера он присутствовал в образовавшемся вокруг Татьяны Ивановны кружке. Как обычно, собрались к вечернему чаю, и, как всегда неожиданно, приехал Янковский. Он приехал ненадолго, на несколько часов, ему надо было доложить начальству, что разведка принесла сведения о германцах, мол, те постоянно ведут большие земляные работы прямо напротив Центрального редута фронтом от Бялогронды до Сосни, то есть по всей северной линии обороны крепости. Новый комендант генерал Бржозовский придавал разведке большое значение. Он готовился к тому, что германцы, оказывая давление на Северо-Западный и Юго-Западный фронты на всем их протяжении, никак не смогут пройти мимо Осовца, мешавшего овладеть одной из главных железнодорожных магистралей: Осовец – Белосток – Брест. Они давно ведут какие-то земляные работы и об этом уже докладывали.

Части германской 8-й армии подступили к крепости Осовец ещё год назад. Они провели два штурма: в прошлом августе – сентябре и в нынешнем феврале – оба безуспешно, и окопались, по крайней мере, два полка: резервные 76-й и 18-й оседлали позиции в 12–15 километрах на севере и северо-западе и уже целый год беспокоят разведками и артналётами.

Вчера германцы дождались нужного ветра и пустили газ.

Зелёный газ потёк на юго-восток через все укрепления крепости Осовец, начиная с передовых. Газ распространялся – расползался вширь. Германцы немного выждали, артиллерия открыла ураганный огонь, и пехота пошла резать проволочные заграждения.

Наполненный жёлто-зелёным газом воздух двигался высокой, широкой полосой и постепенно опускался и заполнял бочажины и затекал везде на земле: в низины, в ямы, в высохшие и мокрые лужи, в окопы; пропитывал и убивал живое. Трава пожухла, поверхность воды покрылась радужной плёнкой. Германцы открыли несколько тысяч баллонов, и ветер гнал удушливый газ вперёд и вперёд. За полтора часа после начала атаки погибли офицеры и нижние чины 9, 10 и 11-й рот Землянского полка, защищавших окопы за деревней Сосня, половина 12-й роты и большая часть 1-й роты и двух рот ополченцев в Бялогрондах. В живых оставались те, кто чудом сумел не вдохнуть воздух на дне окопов, а выползти хотя бы немного выше самой густой понизу волны, если их не убивали пули германцев, шедших вслед за газом. Всё металлическое, медное и даже не медное покрывалось слоем ядовитой зелени, газ разъедал краску на пулемётах и потом разъедал металл и медные и латунные части оружия, пуговицы на одежде и трубы горнистов. Германец резал проволоку и занимал наполненные мёртвыми и умирающими траншеи, добивал умирающих и сам попадал в удушливое облако, продолжавшее наполнять низины, пропитывать землю, брёвна блиндажей и доски, укреплявшие стенки окопов. Артиллерия била по крепости и вместе с газом убивала защитников, и атака должна была закончиться скоро. К завершающему штурму готовился 75-й ландверный полк. Но выжившие русские открыли ураганный ответный огонь из пушек крепости и остановили 75-й ландверный полк. Из окопов поднялись остатки рот на русских передовых позициях. Они не были похожи на живых, замотавшие головы тряпками, с облезавшей на лицах и кистях рук кожей, с выпученными круглыми от газа глазами. Они поднялись там, где не должны были подняться и не должно было остаться никого и ничего, кроме трупов, и германцы не выдержали. Их атака захлебнулась. А газ продолжал течь.

Защитники внутри крепости, кому не надо было стрелять, спрятались в казематах, но газ проникал и туда.

Петя замотал голову так, что должен был задохнуться и без газа. Он не знал, что делать, ему никто не ставил боевой задачи, у него таковой не присутствовало в самой сути его командировки, кроме того, что он должен был проследить, как пустят вошебойки для солдатского белья, работавшие на перегретом водяном пару. О газах никто не думал. Придумали германцы, для того чтобы убивать людей, как вшей. Но придумали так, что для людей это оказалось ужасно неприятной новостью, и не было спасения, кроме чудесного – надо было не дышать отравленным воздухом. А можно жить без воздуха? Оказалось, нельзя, если сам воздух смешан со смертью. Петю бесило только одно: какого чёрта Татьяну Ивановну понесло туда, на те позиции, откуда притёк отравленный воздух. Здесь была крепость, она хоть и плохо, но спасала, он же спасся! Что ей дался этот «певун» Янковский? Петя злился и злорадствовал, а внутри тянула тяжёлая гиря, что надо выжить самому и непременно спасти Таню.

«Спасти Таню! – твердил он себе и бился отравленным мозгом об эту мысль. – Ха-ха! Спасти Таню!» Несколько раз мозг ему отказывал, он терял сознание, а когда приходил в себя, то понимал, что надо идти туда, в Бялогронды, до которых почти десять вёрст. И когда обстрел заглох, он вышел из крепости.

Он шёл по местности, которую не мог узнать. Он шёл и видел, что там, где в земле были низины, лежали зелёные лужи газа. Когда он проносил над ними ноги, лужи оживали, и газ начинал шевелиться и поднимался почти до колен, или даже выше колен, и начинало не хватать воздуха и чесались глаза. Петя уже понял, что идти надо по самым высоким точкам на земле, где-то перепрыгивая, как с кочки на кочку, с одной на другую, и, если зелёные лужи на пути оказывались очень большими, их надо обходить, как бы это ни было далеко. Когда он вышел, то заметил, что, таких, как он, несколько человек, все с санитарными повязками на рукавах, одни шли вперёд, другие шли назад и тащили на себе оставшихся в живых. Он пошёл в сторону железной дороги, он правильно рассчитал, что насыпь выше остальной земли и там, возможно, газа меньше.

Всё вокруг стало неузнаваемым. Он любил ходить на позиции к артиллеристам, особенно к дальномерщикам и наблюдал местность перед крепостью не только насколько хватало глаз, но и насколько хватало их труб и биноклей. Сейчас всё было другое: изрытое воронками, перекопанное, изломанное и уничтоженное, и лежали трупы русских военных головой к крепости, значит, они пытались доползти.

Он дошёл до железнодорожного полотна и понял, что умный он не один, вдоль насыпи двигались люди, они шли, ползли в крепость, их поддерживали санитары, те тоже не слишком уверенно стояли на ногах. Его окликнули.

– Ваше благородие, помогите, сам не донесу! – это ему крикнул санитар.

Пете было некуда деваться, и он сообразил, что ему бы тоже надеть солдатскую форму и повязку с крестом. Так, как он выглядит сейчас, почему-то подумалось ему, ему никуда не дадут дойти. Почему-то он подумал, что на виду тащившего человеческое тело санитара ему неудобно будет просто так, налегке, повернуть назад и возвращаться, и он подставил плечо под повисшую руку раненого и сразу почувствовал, что задыхается. Они втроём прошли несколько шагов и стали отдыхать и отдыхали через каждую сотню шагов, и Пете показалось, что одного раненого, одно тело, они тащили почти что час. А когда притащили, тот оказался мёртвым. Это было ударом. Сколько надо было тащить, чтобы принести труп. Спасла только мысль, что он не зря вернулся, потому что надо переодеться. Но уже и санитар, с которым он тащил мёртвого, не смог подняться с земли, и Петя потащил его, а когда дотащил, снял с него белую повязку с красным крестом и сунул в карман.

Работа по выносу тел уже кипела. Он стал ходить по изрытому воронками плацу и осматривать вынесенных, но Танечку не находил. Петя радовался и расстраивался из-за этого, он уже знал, что под Бялогрондами погибли все, но надеялся, что если Танечка жива, то спасёт её он. Или если она спасает других, то он будет помогать именно ей. Ему так рисовалось. Он прошёл плац несколько раз, потом пошёл в каптёрку Землянского полка, оттуда выносили новые комплекты формы, чтобы переодеть отравленных, их одежду сваливали в одном месте и чем-то обливали. Над всей крепостью и внутри стоял удушливый запах, и ноги скользили по блевотине и слизи.

Он переоделся, запах источался даже от новой формы, но меньше. Газ над предкрепостной местностью оседал, и становилось легче дышать, но он снова не добрался до окопов 1-й роты Землянского полка, ему снова пришлось помогать тащить раненого, и снова оказалось так, что перед самой крепостью раненый умер. На плацу стало намного больше тел, но Петя снова не нашёл Таню и снова отправился в Бялогронды. За спиной услышал, что к крепости подошёл поезд, и вдруг обнаружил, что германцы не стреляют.

В этот раз он сумел подойти намного ближе к опорному пункту Бялогронды и вдруг стал различать, что среди русских на земле лежат и ползают германцы, попавшие, сукины сволочи, под свой же газ. Один лежал на животе и смотрел на Петю тем, что ещё можно было назвать глазами, он тянулся к Пете рукой, а другой отталкивался от земли. Петя сделал вид, что не заметил его, и прошёл. Дальше немцев становилось больше, и тогда Петя стал отшвыривать их оружие и сажать их, чтобы они могли дышать. За Петей шли другие санитары и подбирали уже всех. В санитаров превратился весь гарнизон крепости, кто мог ходить. Уже носили на носилках и возили на дрезине. Германцы не стреляли. Вдали слева Петя увидел каких-то других санитаров, у них были странные морды, похожие на мёртвые черепа с большими круглыми глазами и хоботами, как у слонов, и Петя понял, что это германские санитары с нарукавными повязками собирают своих раненых и отравленных. Вот почему германцы не стреляли. Петя перестал искать только тогда, когда уже стемнело. Он вернулся в крепость, сел в санитарный поезд и искал Таню между эвакуируемыми. Нашёл Янковского, отравленного и раненного в живот. Янковский был без сознания, до самого Гродно не пришёл в себя, и Петя от него ничего не дождался. Под утро Петя вернулся в крепость и искал дальше. Среди крепостных ходили жуткие слухи, один страшнее другого. Петя их не слушал, только удивлялся германцу, вытащенному с поля боя, тот, видимо, лишился рассудка и кричал: «Helfen! Attacke der Untoten!»

Так продолжалось несколько дней, и ему не хотелось встречаться с Таниным дядькой, тот сначала трясся, пытаясь понять, не произошло ли что-то с его племянницей, потом проникся к Пете, смирился, что ли? Но Петя не смирился и молча садился в очередной санитарный поезд и возвращался в Осовец. А Янковский умер, он так и не пришёл в сознание.

Сегодня было 9 августа. Петя вышел на гласис и стал всматриваться в поле перед крепостью. Он вытащил уже стольких людей, травился сам, но Таню не нашёл. Справа на рельсах стояла дрезина, вокруг не было ни одного человека, было тихое утро, но ощущение красоты, которое раньше сопровождало раннее свежее утро, не приходило.

Надо было идти вперёд. Петя встал на дрезину, надавил на рычаг, и дрезина покатилась. Мысли были путаные от усталости. Петя думал о том, что, может быть, пора прекратить поиски, но механически ворочал рычаг, и дрезина катилась в Бялогронды. Он не смотрел по сторонам, но боковым зрением видел всё, что было вокруг. Уже не было тел, их собрали, многих похоронили в братских могилах, Петя воспринимал это как трагедию, потому что было немыслимо раскапывать могилы и искать Таню в них. Но было и утешение, что это невозможно, что Таня не может оказаться в братской могиле, её знал весь гарнизон и смог бы опознать, и тогда возникал вопрос, а куда же она делась, не мог же он её пропустить, проглядеть. У Пети теплилась надежда, что Таню засыпало землёй и поэтому её не обнаружили. Он толкал и тянул рычаг, дрезина катилась, и Петя стал вспоминать, что он слышал о пропавших без вести. Говорили разное. Говорили, что германцы специально обваливали наши окопы, чтобы засыпать сгустки газа, что бросали ручные гранаты, и тогда тела раненых и убитых разносило в клочья, так что было нечего вытаскивать и спасать. Были разговоры и про Таню, что кто-то видел, как она, с замотанной головой и в санитарной повязке, повела в атаку полумёртвых бойцов. Те поднялись, сами были похожи на мертвецов, и шли на германца. Германцы не поверили своим глазам, что на них в полный рост идут мёртвые, уже убитые ими русские солдаты, и рванули назад, даже побросали оружие, и их самих накрыла следующая волна газа и артиллерийские снаряды. Петя хотел расспросить этого свидетеля, но не успел. Однажды он слышал разговор двух раненых. Он без сил лёг рядом с ними заснуть, они хрипели, кашляли, но говорили, и ему показалось, что раненые говорят про Таню:

– Это ж я про нашу, то есть, сестричку милосердия, крепкая она была… А крепкое полено дольше горит и жару больше, а када рыхлое или гнилое, так только вспыхивает. От сырого дыму много, а когда шибко смоляное, вроде как много страсти – так сгорает, аки порох, а потом тока пепел…

– Кому пепел, а кому зола! Всё польза…

– Что пепел, что зола, германец вон сколь натворил золы, сколь людишек побил, ему бы перестать воевать да покаяться…

– Покаяться, чего захотел… Чего человеку каяться? Чтоб грешить, да не маяться…

– Помолчал бы, умник!

«Была! – подумал он тогда про своих соседей. – Это они про Таню, что ли? Была! Философы! Сермяга! Тоже мне!..» Он хотел встать и спросить их, но уже не было сил, и он забылся.

Петя подъехал к самым окопам, сошёл и побрёл налево. Всё, что было справа от железной дороги, он уже прошёл и ничего не обнаружил. Слева всё было похоже. Заваленный окоп уходил далеко, где-то только просматривался, а где-то ещё имел правильный профиль. Петя, пригнувшись и всматриваясь, шёл: здесь и там были видны тянущиеся следы, он уже знал, что это следы, когда из-под земли вытаскивали людей. Он ничего не находил нового и сел на край, спускаться было опасно, на дне ещё было много пропитавшего рыхлую землю газа. И он понял, что уже ничего не найдёт. Он не видел, что от крепости в сторону удалённых укреплений, в сторону Заречного форта, Скобелевой горы, Шведского форта, Нового форта, не особо скрываясь, шли крепостные сапёры, они разматывали провода и тащили на себе тяжёлую ношу. Сегодня германские войска, части 8-й армии форсировали реку Бобёр в районе Стренковой Гуры и перерезали железную дорогу Осовец – Белосток к югу от станции Кнышин. В связи с этим штаб Северо-Западного фронта принял решение крепость Осовец оставить, все значимые укрепления уничтожить, а всё, что можно, унести. Везти уже было не на чем. Петя не заметил, что эвакуация раненых и крепостного имущества, в первую очередь артиллерийского, уже шла с 5 августа, а с 7-го перестали приходить поезда.

Он поднялся, дошёл до дрезины, за час докатил до крепости, поплёлся в каптёрку Землянского полка. Он давно обнаружил, что каптёрка проветривается и там можно дышать и спать. Он нашёл своё ложе из мешков с солдатской формой, выпил из высоко подвешенного чайника кипячёной воды и завалился. Спал так крепко, что проспал следующее утро и даже не услышал отдалённых и близких разрывов. Это русские сапёры взорвали укрепления, уничтожили крепость, а германцы не поняли, что русские уходят, и начали очередной обстрел.

5 августа была взята крепость Ковно. 7 августа пала крепость Новогеоргиевск. 9 августа после героической обороны русские войска оставили Осовец. 13-го отступили из Брест-Литовска.

* * *

19 августа к концу дня из штаба Казнакова прислали два приказа: первый снимал полк с позиций и отводил в Двинск и далее в Полоцк на отдых и пополнение, во втором был приказ срочно прибыть в штаб армии.

Первый приказ пришёл вовремя. От полка осталось три пятых, но что немного успокаивало Вяземского, что все эскадроны пострадали в одинаковой степени, такова была выучка вахмистра Жамина. Из этого следовало, что после учёбы Жамин должен вернуться в полк, а не попасть куда-то в другую часть.

Второй приказ был как приказ, и Аркадий Иванович оставил полк на ротмистра Дрока.

На следующий день вместе с начальником штаба 5-й армии генералом Миллером и несколькими офицерами он выехал в штаб фронта. Доехать не успели, с полдороги их повернули в Могилёв.

Отцу Иллариону Вяземский разрешил по приглашению протопресвитера отца Георгия съездить в Ставку, но в связи с делами отец Илларион смог выехать несколькими днями позже.

* * *

Ни с кем из офицеров-попутчиков Вяземский не был знаком. О цели вызова не сообщили.

Офицеры разговаривали между собой и довольно свободно обменивались мнениями. Они все были штабные: из штаба 5-й армии и штабов пехотных корпусов. Вяземский не выходил из боёв почти полтора месяца, конечно, не как пехота – не каждый день, – и его перебрасывали с участка на участок, но о том, что происходило выше сводного кавалерийского гвардейского корпуса Казнакова, он не был осведомлён, поэтому держался несколько в стороне. А его внешний вид был настолько «окопный», что с вопросами к нему не подходили. Ещё было примечательно то, что офицеры, ехавшие с ним, были все армейские, в своё время попавшие на Северо-Западный фронт из разных, по большей части тыловых округов, и Вяземского воспринимали как своего, им было невдомёк его гвардейское прошлое, поэтому они между собою были откровенны.

Вяземского отозвали из-под Гродно. С генералом Миллером и офицерами он встретился в Вильно. Фронт настолько сильно отступил на восток, что Ставку из Барановичей перевели в Могилёв.

Офицеры между собою рассуждали о предательстве в Петрограде и – то так, то так – лягали императрицу: все дружно они ссылали её в монастырь. Вяземского это раздражало. По долгу дворцовой службы он был её величеству неоднократно и лично представлен, хорошо её знал и понимал, что все эти разговоры происходят от проигрышей и поражений, преследующих русскую армию с самого начала войны. Офицеры тоже это знали, но, как люди простые, то есть далёкие от двора, полагали, что, удаляя из столицы государыню и отделяя её от государя, они таким образом приближают победу. Аркадий Иванович мог оборвать офицеров и призвать их к порядку, но рядом был Евгений Карлович Миллер и помалкивал. Ещё сказывалась накопленная в последних боях усталость, правда, ободряли слова командующего Павла Адамовича Плеве при последней встрече:

– Я доволен вашим полком, Аркадий Иванович. Вы подтверждаете старую нашу истину: кавалерия такова, каков её командир.

Поэтому Вяземский перестал слушать офицеров и думал одно: «Пустое! Это всё, господа, – пустое!» Он подолгу стоял у окна, любовался зеленью уходящего лета и расстраивался, когда поезд пересекал дороги, пыльные и запруженные толпами серых военных и невоенных людей.

В Ставку добрались 22 августа, и сразу стало известно, что прибыл государь. Вяземского и офицеров поселили в гостинице, не слишком далеко от дома губернатора, никаких вызовов никто не получал, поэтому отсиживались, отсыпались в номерах, встречались в ресторане за обедом, на следующий день в гостинице поселились несколько офицеров с Юго-Западного фронта, и среди них был капитан барон фон Адельберг. Вяземский ему очень обрадовался, теперь было с кем поговорить.

Гостиница располагалась близко от Губернаторской площади, на высоком берегу Днепра. Погода стояла пасмурная, влажная, было не жарко, и в ситуации вынужденного безделья всё это располагало к прогулкам и разговорам.

– А слышали, – спросил Адельберг, когда они нашли красивое место над Днепром и присели с папиросами, – что в день ангела великого князя, когда закладывали часовню, у него в руках разломился закладной камень, а через несколько дней пал Ковно, а потом приехал министр Поливанов вместо снятого Сухомлинова… И в тот же вечер издохла любимая великого князя чистокровная?

– Нет! – ответил Вяземский, он был удивлён: такое стечение обстоятельств, и все неприятнее одно другого. – Я хорошо знаю великого князя, наверное, его это повергло в глубочайшее уныние?

– Да, – дымя папиросой и рассматривая что-то в траве, произнёс Адельберг. – Я тоже хорошо знаю его высочество, но даже представить себе не могу, что в это время было у него на душе.

– И как всё сошлось! – также задумчиво произнёс Вяземский.

Они молчали долго и глядели на тихую воду Днепра. Днепр изгибался, вода текла медленно в узких берегах, и похоже было, что в такую безветренную погоду остановилась и зеркально отражает кусты и деревья на противоположном берегу.

– Николай Николаевич человек набожный… конечно, ему было тяжело!

И Вяземскому, и Адельбергу уже было известно, что государь принял решение отстранить своего дядю от верховного главнокомандования и принять эту должность самому, полностью сменить штаб и вместо Янушкевича назначить Алексеева, а тот, и это было бы логично, заменит весь штаб.

– Как вы думаете, нас вызвали, чтобы сделать предложение? – спросил Аркадий Иванович.

– Полагаю, что да, – ответил Адельберг.

– И какое у вас мнение на сей счёт?

– Очень трудный вопрос, Аркадий Иванович. Даже не знаю, что сказать. Алексеев и Пустовойтенко – это, конечно, не Янушкевич и Данилов. Однако меня тут больше всего волнует другое… Государь мог назначить Алексеева начальником штаба и к великому князю. У великого князя огромный авторитет в войсках, в него все верят до последнего солдата. В конце концов, государь мог убрать своего дядю и просто назначить главнокомандующим генерала Алексеева. Но сейчас государь назначил главнокомандующим себя! А это очень опасная позиция!

Вяземский слушал Адельберга и был согласен с каждым его словом.

– Чем же? – спросил он, чтобы поддержать разговор.

– Пальцев не хватит, – хмыкнул Адельберг. – Во-первых, битвы выигрывают солдаты, а проигрывают генералы, поэтому все в будущем проигранные баталии неизбежно зачтут на счёт государя. Наши несостоявшиеся планы наступательных кампаний на этот год, как на Юго-Западном, так и на Северо-Западном фронте…

– А были такие? – перебил Вяземский.

– Были, Аркадий Иванович, как не быть! Наш командующий Иванов вместе с Алексеевым предлагали прорвать Карпаты, снова выйти на Венгерскую равнину, занять Вену и Будапешт и выбить Австрию из войны, а вашему Северо-Западному – занять Восточную Пруссию и выстраиваться на стратегическое направление на Берлин…

– Это с нашими-то запасами и никудышным пополнением? – Вяземскому не доводилось слышать о таких планах.

– Поэтому я и говорю, что не столько несостоявшиеся планы, сколько поражения, которые мы потерпели, великий князь хотя и с большими трудностями принял на себя, но при поддержке государя принимал бы и дальше и устоял, а теперь, если такое повторится, горечь поражений придётся принимать лично государю! И в этом огромная разница. Второе! Не думаю, что на своей нынешней позиции государь станет оспаривать мнения Алексеева или не утверждать его планов, значит что? Значит, государь при своём начштаба – номинальный главнокомандующий. Третье! К великому сожалению, над государем и государыней витает тень Распутина. В России уже только ленивый не говорит о предательстве и государыне-шпионке. Значит, в случае неудач, а от них никто не застрахован, ваша правота – патронов и снарядов как не было, так и нет – вина за это будет ложиться на царскую фамилию, а это намного больше, чем если только на одного государя. Несравнимо! И последнее, самое главное – государь здесь, а в Петрограде кто? Притом что государь здесь для принятия военных решений практически не нужен! А кто будет принимать решения в столице? А положение сейчас очень похожее на то, что было в девятьсот пятом, не правда ли?

«Да! – слушал и с досадою размышлял Вяземский. – Насколько же в штабах всё видится иначе?!»

Адельберг замолчал и искоса поглядывал на своего собеседника: «Вот так, дорогой Аркадий Иванович, немного можно разглядеть с высоты драгунского седла!»

«Резонно, всё очень резонно! – решил для себя Вяземский. – Нельзя здесь оставаться. Каким бы лестным ни было предложение, нужно возвращаться в полк!»

– И к какому решению склоняетесь вы? – спросил он Адельберга.

– Это сложный вопрос. С одной стороны, я всего лишь заведую разведкой на направлении армии, и у меня налажена работа. Подобрать себе замену не могу, значит, пришлют кого-то одному богу известно кого, и мои люди могут оказаться перед смертельным риском. Специальные разведывательные отряды особого назначения, как их иногда называют, пока себя не показали, они могут срисовать оборону неприятеля, что-нибудь взорвать или кого-нибудь убить, какого-нибудь генерала, привести языка, но не больше. От меня же требуют сведения более глубокие, а если я приму предложение остаться, то всё придётся начинать с нуля. Поэтому я думаю, что помочь Алексееву и Пустовойтенко я мог бы и со своего старого места, а тут уж пусть посадят кого-нибудь новенького. А у вас какое мнение?

– Такое же. Мне совсем не хочется оставлять полк, я его только взял в руки, полк в меня поверил, только-только натянулись все связующие нити… Я буду отказываться! Надеюсь, меня поймут!

Адельберг потянул за цепочку, достал роскошные часы с боем и щёлкнул крышкой.

– Вы не пойдёте на прощание великого князя со штабом?

– Не очень это ловко, я ведь с князем не работал.

Они поднялись и стали отряхивать одежду от травы.

– А я думаю, надо бы! Я думаю, что с этой заменой происходит нечто непростое, не просто Алексеев меняет Янушкевича. Это, думаю, событие на ровне с эпохальным, государь меняет великого князя, и хочется всё увидеть своими глазами. Думаю, мы постоим в последнем ряду, князю будет не до нас, зато всё увидим.

С этим Вяземский согласился, и они пошли вверх к Губернаторской площади.

По дороге Вяземский вдруг вспомнил и спросил:

– Александр Петрович, а вам удалось передать письма сыновьям Константина Фёдоровича Розена, моего бывшего командира?

– Да, но не лично. Я сразу передал по их полкам, правда, дальнейшей судьбы не знаю.

Вяземский кивнул, на это сказать было нечего, и рассказал, что в Москве в отпуске купил английскую винтовку с оптическим прицелом. Адельберг благодушно улыбнулся:

– Ну что ж, с приобретеньицем вас, Аркадий Иванович, только пока фронты в движении, вряд ли она пригодится.

Прощание с верховным проходило в зале окружного суда. Вяземский и Адельберг встали у стены. Офицеры штаба заметно волновались. Вяземский иногда поглядывал на Адельберга, тот был весь внимание. Великий князь вошёл, с высоты своего роста оглядел зал, встретился взглядом с Вяземским, совсем немного уступавшим ему, улыбнулся и кивнул. Потом стал говорить речь. Офицеры слушали в тишине. Великий князь говорил несколько минут и в конце сказал:

– Я уверен, что теперь вы ещё самоотверженнее будете служить, ибо теперь вы будете иметь счастье служить в Ставке, во главе которой сам государь. Помните это!

Великий князь замолчал, и Вяземский увидел, как у того блеснули слёзы. Адельберг это тоже увидел и многозначительно покачал головой. Где-то в передних рядах кто-то упал от потери чувств. Великий князь сделал вид, что этого не заметил, и ушёл.

На следующий день великий князь отбывал из Ставки. На вокзал пришли прощаться все чины штаба. Было пасмурно, и на душе у всех – это чувствовалось – тоже было пасмурно. Великий князь и государь ненадолго поднялись в вагон, и через несколько минут государь вышел. Великий князь стоял на площадке, поезд тронулся, и он взял под козырек и так стоял, пока его было видно.

Вечером прибывших офицеров собрал новый начальник штаба генерал Алексеев. Беседовал с каждым отдельно в присутствии своего генерал-квартирмейстера Пустовойтенко. Многие офицеры выходили из кабинета с радостными, счастливыми лицами. Дошла очередь до Вяземского. Алексеев встретил его очень ласково, но расстроился, когда Вяземский попросил оставить его в полку.

– Ну что же, Аркадий Иванович, воля ваша! Ваш полк, насколько мне известно, выведен в тыл на отдых. – Он глянул на Пустовойтенко, тот кивнул. – Поэтому задержитесь на несколько дней, надо обновить карты и все сведения о положении на вашем участке, надо помочь.

После Вяземского вызвали Адельберга. Александр Петрович пробыл у генералов недолго, не больше пятнадцати минут, и вышел недовольный.

– Ну как? – обратился к нему Вяземский.

– Приказано задержаться на три недели.

Они пошли в конец коридора и закурили у открытого окна.

– Ну, три недели – невеликий срок, а в чём причина, какие резоны? – спросил Вяземский.

– Резоны простые, ваш Северо-Западный фронт делят на два: на Северный и Западный, и придётся создавать два управления фронтами, два генерал-квартирмейстерства, подбирать офицеров, определять направления и разделительную линию по задачам, в общем, много чего. Алексеев сказал, что через три недели он меня отпустит. Но…

Адельберг не закончил, мимо них, скользя по паркету, бежал поручик, у него было настолько счастливое лицо, светились глаза и подрагивал на кителе Георгиевский крест, что Вяземский и Адельберг переглянулись, а поручик чуть их не сбил, так он разогнался. Ему надо было налево на лестницу, а он проскочил и почти что врезался в офицеров.

– Что это вы, поручик, летите сломя голову? – спросил его Вяземский, посторонившись. – Зашибётесь ведь!

– Виноват, господин подполковник! Поручик Штин! – представился запыхавшийся поручик. – Надо поспеть к поезду, на всё полчаса. Извините, господа, великодушно!

– Вы от Пустовойтенко? – Адельберг оценивающе, с ног до головы оглядел поручика.

– Так точно, господин капитан!

– Получили назначение? Куда? – одновременно спросили Вяземский и Адельберг.

– Лучше не придумаешь, господа! Я занимаюсь картографией, написал кучу рапортов в войска и сейчас наконец-то получил назначение к графу Келлеру, а что может быть лучше для картографии и разведки, чем кавалерийская дивизия? Не задерживайте, прошу, господа! А то ещё вдруг передумают!

– Бегите, поручик, бегите! Только и притормаживайте! Так недолго и ноги переломать, и к уважаемому Фёдору Артуровичу не попадёте!

– Благодарю вас, господа! – козырнул поручик Штин и сломя голову ринулся вниз по лестнице.

* * *

Отец Илларион приехал в Могилёв через день после отъезда из Ставки государя.

Его принял протопресвитер отец Георгий и предложил поселиться у могилёвского архиерея архимандрита Константина. Комнату с верандой отвели в гостевом доме рядом с летней кухней.

Отец Илларион наблюдал за тем, что происходило в Ставке, как бы со стороны. Почти каждый день, но мельком он виделся с отцом Георгием, говорили урывками.

– Я, батюшка отец Илларион, нахожусь в большом смятении, – сказал отец Георгий, когда в очередной раз пришёл, и на веранде уже наставили самовар.

– Что так? – спросил отец Илларион.

– Недосуг было об этом говорить, но неладное творилось тут всё это время, особенно с великим князем!

Отец Илларион решил, что не будет переспрашивать, а будет только слушать.

– Задолго всё стало складываться, задолго, как перед грозой. А особенно после падения Варшавы и сдачи Новогеоргиевска. На глазах стал падать духом Николай Николаевич! Просто нижайше! С ним была истерика, совсем не как военный человек он себя вёл, мне даже пришлось его, с позволения сказать, поставить на место. Сдать города-то сдали, но армия не разбита и должно воевать! А тут приходит другая новость, и того хлеще – государь смещает великого князя и сам принимает должность верховного.

– А Алексеев?

– С Алексеевым просто, генерал прибыл и сразу вошёл в дела. Бедные Янушкевич с Даниловым были как приговорённые в ожидании казни, от дел их уже отставили, а что дальше, не сказали. Все пребывали в ожидании самых плохих перемен!

Отец Илларион повёл головой и подался ближе к отцу Георгию.

– Удивляетесь, батюшка?

Отец Илларион кивнул и ещё ближе подсел к отцу Георгию.

– И всё так близко сопряжено с нашей матушкой-церковью!

Отец Илларион уже много месяцев об этом думал, и его мысли были грустные.

– Сколько Саблер был обер-прокурором Святейшего Синода? Четыре года? А как всё изменилось при этом? Вспомните Антония Храповицкого, его слова, что «ради удовольствия Владимира Карловича и борова поставим во епископы»! Проходит ли такое даром?

Отец Илларион слушал и думал, и чем больше думал, тем больше в его мыслях было горечи.

– Так-то, батюшка! Для Гришки Распутина при Саблере хорошо взрыхлили почву, вот и врос в неё крепко, когда всё только ради награды. Как Саблер раздавал их? И заметьте, монахам, игуменам и игуменьям, а для них-то что самая большая награда – это оставаться незамеченными и иметь возможность молиться Господу неслышно. Как же так можно, чтобы Гришка по грамоте ниже борова, а вот же вам, сама императрица с ним совет держит, а мы-то чем хуже? Вот и оказалось, Гришка не в епископах, спаси Царица Небесная, зато стал ближе духовника царской семьи! А уж вокруг этого сколько всего развели? И кто первым поздравит государя с возложением на себя тягот главнокомандующего, и… ах… – отец Георгий досадливо махнул рукой, – что говорить! Как вы думаете, кто оказался самым первым?

Отец Илларион молчал.

– Тобольский епископ Варнава, Гришкин ставленник! Вот и считали и её величество, и Распутин, и даже царский духовник отец Александр, что лучшего, чем Владимир Карлович Саблер, на посту обер-прокурора и быть не может! Одной ниточкой повязаны!

– Так уже нет Саблера, – почти как вымаливая прощения, с искренней надеждой произнёс отец Илларион. Он взволновался, его рука так и тянулась к карману, где была трубочка-носогрейка и кисет.

– Правда ваша, отец Илларион, сменили Саблера, но уже сколько подпорок из-под церкви-матушки повышибли, а народ-то всё это пропускает через себя! В этом горе! Разве в речах крепость? В речах – соблазн, сколь в них из Святого Писания ни цитируй, а Владимир Карлович уж как был в том горазд… Одним словом – разврат! А каково сейчас Александру Дмитриевичу?

– Самарину? – почему-то переспросил отец Илларион, хотя и так было понятно, о ком идёт речь.

– Да! – ответил отец Георгий. – Ему! Представляете, как густо за это время наслоилось в авгиевых конюшнях, сколько надо повернуть рек, чтобы очистить в них, пробить новые пути, найти достойных людей, не говоря уже о том, чтобы старых наставить на путь истинный? Самарин-то всё это прекрасно понимал, и дошло до того, что он стал со мной советоваться, чтобы вообще упразднить обер-прокурорскую власть… на корню….

– А вы?

– Вот уж не время, возразил я ему. Теперь такой сумбур всюду, такие всюду трения, а вы хотите в эту пору бросить наших архиереев одних… Плохую услугу вы окажете церкви, сказал я ему. Это надо будет сделать, но только не сейчас.

Отец Илларион распрямился, поджал губы и кивнул. Отец Георгий говорил взволнованно, редко с кем в Ставке можно было разговаривать так откровенно. Он встал и потянулся к самовару, отец Илларион попытался опередить, но отец Георгий жестом остановил его:

– Что вы, батюшка, что вы! Давайте-ка я вам горяченького добавлю… Пока суд да дело, у меня образовалось часа полтора свободного времени.

Отец Георгий налил из самовара в чайник кипятку, накрыл чайник шерстяным колпачком, немного выждал и стал разливать по чашкам.

– Прекрасное это дело, – сказал он, уже успокоившись, – когда не надо спешить хотя бы час-полтора, да чашку чаю… Вы-то в Сибири небось всяких лесных заварок знаете, ягод сушёных да трав?..

Отцу Иллариону при упоминании о лесных заварках взгрустнулось.

– Да, там у нас и брусника, и морошка…

– Ну вот, а здесь только что земляника да крендельки с маком…

Они стали пить чай и молчали.

– Государь после снятия Саблера и назначения Самарина две недели тут пребывал, в Могилёве… в столицу не возвращался, – вдруг промолвил отец Георгий, не поднимая задумчивых глаз от чашки с чаем.

– Отчего? – спросил отец Илларион.

– Неловко говорить, но, как мне сказали в свите, чтобы гнев государыни пересидеть.

Отец Илларион только покачал головой и подумал: «Суета сует и вечная суета!» – и почему-то ему вспомнились стоящие в ряд открытые гробы, на которые он смотрит через дымок от кадила, а в них с прозрачными лицами лежат убиенные драгуны его полка, а за каждым гробом стоит мать, жена, домочадцы и чада мал мала меньше. И молчат.

Письма и документы

«Дорогой мой Аркадий!

Как же от тебя давно нет писем!

Но извини, это я расчувствовалась.

У нас всё по-прежнему.

Начну с Полинушки. Она такая стала умница и красавица. Ей уже почти три месяца. Уже вовсю сосёт кулачек, тетушка утверждает, что вот-вот начнут резаться зубки. Всех узнает, и всем улыбается. Такая упитанная, не знаю в кого, хотя тетушка говорит, что ты был такой, а ты и сейчас такой, только очень вырос. Шучу! Только мне очень грустно и Жоржик приходит ко мне, молчит и сидит рядышком. Ничего не спрашивает, но так иногда заглянет в глаза, что обрывается сердце. Очень давно от тебя нет писем. Он молчит, а я знаю, что он прочитывает от корки до корки и «Русский инвалид» и все бюллетени и ужасно боится найти там твою фамилию, а мне ничего не говорит, кроме как – ты мама не волнуйся, всё будет хорошо. Он уже совсем взрослый и я боюсь, что, как некоторые другие мальчики, попытается убежать на фронт. Я ему говорю, что сейчас он старший мужчина в семье и за всех нас женщин отвечает. Он от этого становится ещё серьезнее. Мне его так жалко, он же ещё совсем не взрослый, как Софья говорит – дитё малое, а уже столько на нём ответственности.

Погоды стоят на удивление. Днём сухо и совсем нет ветра, даже поверить трудно. А иногда на всю ночь зарядит дождь и бьёт по крыше и подоконникам, не даёт спать.

Тетушка жалуется, что всё стало очень дорого, если бы не старые её друзья, мы бы уже забыли, что такое сахар и коровье масло. Да и с молоком перебои. Но у нас всё есть. Очень надеюсь, что у тебя всё в порядке, на самом деле – не знаю что думать.

Помнишь, я тебе рассказывала, что на Венце видела полковника без руки на белом арабском жеребце, ты ещё определил, что это, возможно, полковник Розен? Но ты не смог с ним встретиться. Помнишь?

Это, действительно, оказался полковник граф Розен, Константин Федорович. Когда ты приехал в отпуск, его в Симбирске не было, потом говорили, что он в Казани по медицинским делам. Оказалось, в Казань из Тверского какого-то военного госпиталя перевели его сына, Георгия, кажется. Так вот совсем недавно Георгия отпустили из госпиталя уже в Казани, и Константин Федорович привёз его в Симбирск, домой. Сама я этого не видела, но рассказывают картину, от которой у меня мурашки по коже, а тетушка крестится вместе с Софьей, как будто похороны мимо идут. Когда хорошая погода Розен и его сын верхом выезжают на Венец и стоят и смотрят на Волгу, только у Георгия лицо обвязано черной повязкой, ему на фронте выжгло глаза.

Я перестала ходить на Венец даже просто гулять. Если это правда, не хочу видеть этой картины. Очень всё это страшно.

Сейчас много в Симбирске раненых и увечных, даже появились нищие в солдатской форме, стоят на углах и просят подаяния, как герои великой войны. Открываются один за другим госпиталя, через город идут маршевые роты и появились военнопленные – австрийцы и немцы. Но никого не жалко, потому что все живут трудно. А с другой стороны, жалко всех.

Слава Богу, других новостей нет.

Только жду от тебя, мой дорогой, мой родной, что ты живой и здоровый!

В этом письме посылаю тебе письмо нашего Жоржика.

Дорогой и любимый Папа!

Сим докладываю, что закончил в классах на 10 и 11-ть. По поведению получил высший балл. Все предметы мне нравятся, в особенности история Государства Российского, ибо она вся геройская.

Дорогой и любимый Папа, скорее возвращайтесь домой с Победою.

Мы все Вас ждем с нетерпением.

Ваш сын,

Кадет 6-го класса,

Георгий Вяземский.

Августа 19-го дня сего 1915 года.

Гор. Симбирск.

* * *

Командиру 22 драгунского

Воскресенского полка подполковнику Вяземскому А.И.

ХОДАТАЙСТВО

Сим ходатайствую за вахмистра Первого эскадрона Четвертакова, Иннокентия Иванова, георгиевского кавалера, о необходимости предоставления ему отпуска с возможностию посещения им родственников, проживающих в Иркутской губернии, село Лиственничное. Полагаю, что вахмистр Четвертаков своим геройством заслужил отпуск и может провести его дома, независимо от дальности проживания, в то время как полк находится на отдыхе и пополнении.

Одновременно довожу, что в семье Четвертакова случилось серьезное несчастье, связанное с возможным изнасилованием его жены Четвертаковой Марии Ипатьевой (в девичестве Иволгиной). Так же довожу об этом факте, как необходимом, для его проверки и расследования. Если верить слухам несчастье произошло с ней на железнодорожной станции Байкал, где вышеупомянутая Четвертакова (Иволгина) временно работала станционной поденщицей. Преступниками могут быть сопровождавшие маршевую роту из Читы два офицера, имена которых остались неизвестными. Известно то, что это могло произойти в июле-месяце 1914 года, вероятно после объявления мобилизации, поскольку она от этого родила в апреле или мае сего года. Полагаю необходимым снять показания с Четвертакова, откуда он узнал об этом происшествии, телеграфировать жандармскому начальнику Иркутской губернии и опросить священника села Лиственничное отца Василия (Еремина). В настоящее время, как явствует из личной переписки, отец Василий и его семья по-соседски оказывают помощь Четвертаковой и, полагаю, может знать о том, что с нею случилось.

Прошу не отказать.

Священник 22 драгунского

Воскресенского полка

Илларион (Алабин)

31 августа 1915 года от Р.Х.

* * *

Командующему Северо-Западным фронтом генералу от инфантерии

Алексееву М.В.

ХОДАТАЙСТВО

Сим ходатайствую в воздаяние отменного мужества и примерной храбрости наградить сестру милосердия 1-го санитарного поезда Гродненского крепостного лазарета Сиротину Татиану Ивановну Военным Орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия IV степени посмертно.

26 июля сего 1915 года упомянутая Татиана Ивановна Сиротина, превозмогая смертельное отравление германским удушливым газом на позиции 1-й ополченческой роты, приданной 1-й роте 226 Землянского полка, подвигнула нижних чинов роты провести атаку на наступающего врага. Сиротина Т. И. во всё время вражеской атаки помогала отравленным и раненым, а когда положение оставшихся в живых стало совсем безнадежное, Сиротина Т. И. подала команду и, невзирая на губительный огонь и удушливый газ, повела на неприятеля около шестидесяти нижних чинов, увлекая за собой, в результате чего атака неприятеля была остановлена и более того, неприятель был сбит и обращен в бегство. В дальнейшем на данном участке неприятель более не решился атаковать наши передовые позиции близ с. Бялогронды.

Свидетелями сего доблестного подвига явились не только оставшиеся в живых нижние чины 1-й роты 226 Землянского полка и ополченцы 1-й роты, но и попавшие в плен нижние чины и унтер-офицер 18-го германского ландверного полка.

Представляю по удостоянию местной Кавалерской Георгиевской думы Крепости Осовец.

Комендант Крепости Осовец

генерал-лейтенант Бржозовский Н.А.

Августа 31 дня сего 1915 года

г. Псков».

Сентябрь

В тверском гарнизонном госпитале производился ежеутренний обход. В числе прочих врач осматривал Алексея Рейнгардта.

Он оттягивал ему нижние веки и заглядывал в глаза, щупал пульс, сестра поставила термометр, и сейчас весь обход собрался вокруг и ждали температуру.

Доктор откинул одеяло, наклонился и стал ощупывать ногу от паха до пятки.

– Попробуйте согнуть в колене, – попросил он.

Алексей напрягся и стал поднимать колено.

– Не так быстро, голубчик, не так быстро! – сказал доктор и взял у сестры градусник.

Это «голубчик» раздражало Алексея, потому что доктор был на вид моложе его, но представлял себя как старший и очень важничал. За его спиной персонал кривился усмешками, но так, чтобы он не видел.

– Температура нормальная, – сказал доктор и поверх ненужного ему пенсне с минимальной диоптрией оглянулся.

– Уже десять дней нормальная, – сказала старшая сестра.

– Ну что ж, десять дней! – резюмировал доктор. – Готовьте на комиссию! Пока всё, голубчик, – обратился он Рейнгардту. – Продолжайте делать гимнастику, как я вам показал, а я буду писать начальнику госпиталя, чтобы вас отправили на отдых на месяц… Куда вас отправить? Куда пожелаете?

– Домой, в Москву, – ответил Рейнгардт.

– В Москву, в Москву, как у Чехова! Всё как у Чехова! – глубокомысленно промолвил доктор, снял пенсне, близоруко прищурился и зажмурился. Ему это было нисколько не нужно с его здоровыми глазами и отличным зрением, и получилось смешно. Однако этого доктору показалось мало и неубедительно, и он попытался запустить пальцы в бороду. Борода у доктора была редкая и прозрачная – доктор был блондин, – а щеки розовые до новорождённой пунцовости, и за эту розовощёкость все из персонала – и в возрасте матерей, и в возрасте младших сестёр – любили доктора до глубины души. Доктор это знал – и то, что его любят, и то, что он хороший доктор. – А то, знаете ли, можно в Пятигорск или в Борджём! – сказал доктор, когда протёр полой белоснежного халата стёкла пенсне и стал укладывать в нагрудный карман за ненужностью. – А то что же в Москве? И там, батенька, осень и скорые дожди, так и до ревматизма недалеко, в вашем ослабленном положении… Хотя у вас ещё есть две недели, надумаете что-нибудь, скажите! – Доктор повернулся, и весь обход стайкой двинулся за ним на выход.

Рейнгардт остался один в опустевшей палате. Его соседа, артиллерийского капитана, вчера выписали. Алексей с трудом повернулся на бок и подмял под локоть подушку.

А капитану, его соседу по палате, пришлось хлебнуть. Капитан потерял ногу в апреле, во время германского наступления на Северо-Западном фронте, где-то под Ломжей. С того времени его перевозили из госпиталя в госпиталь, из фронтового в прифронтовой, потом в тыловые, и везде отрезали по кусочку ноги, чтобы избежать газовой гангрены. Здесь, в тверском, капитан попал в руки молодого доктора, которого называли «золотой скальпель», тот сделал операцию, и капитан быстро пошёл на поправку. Вчера он уехал домой в Богородский уезд Московской губернии.

Капитан, когда пришёл в себя после операции, оказался очень словоохотливым и много рассказывал про рыбалку на речке Клязьме и про маменьку, которая ждёт его не дождётся и пишет каждый день.

Капитан отвоевался.

Ещё он рассказывал про тот бой, в котором потерял ногу. Рассказывал красочно, с юмором, из чего Алексей Рейнгардт сделал вывод, что капитан действительно пошёл на поправку. Алексей за него от души радовался.

Рейнгардт вспоминал своего соседа, но вдруг распахнулась дверь, Алексей увидел Елену Павловну, и его оставили мысли о капитане.

– Bonne journée, Alexis! – сказала она вкрадчиво и скользящим шагом вошла в палату. Рейнгардт залюбовался ею. На самом деле ею любовался весь госпиталь, все, кому нужно было не умереть и как можно скорее выздоравливать. Елена Павловна была голубоглазая блондинка с розовыми щёчками и коралловыми губками, совсем даже не требовавшими никаких художественных дополнений.

Как всегда, она была одета во всё светлое, вчера она была в розовом платье, позавчера в белом. А сейчас предстала в сиреневом и благоухала сиренью от поставщика двора его императорского величества товарищества «Брокаръ и Ко». Из обязательного для сестёр милосердия на ней был кипенно-белый фартук с красным крестиком на груди, но и жемчужное ожерелье поверх, и жемчужный браслет на правой руке, а на левом мизинце перстенёк с большой жемчужиной. Было чем полюбоваться. Когда в госпитале появился молодой врач и из хирургов быстро сделался заведующим хирургическим отделением, он воспротивился такому вольному толкованию Еленой Павловной форменной одежды сестёр милосердия, но его уговорили раненые, мол, пусть Леночка ничего не меняет, мол, пусть глаз радует. А Елене Павловне не нужно было никому подчиняться. Она не кончала сестринских курсов, не перевязывала ран, не ассистировала на операциях, она просто приходила в госпиталь, разговаривала с ранеными, писала для них письма, кто сам не мог, в фойе второго этажа садилась за фортепьяно и играла. Это в особенности для тех, кто шёл на поправку, а те, кто ещё были тяжёлыми, смотрели на выздоравливающих, на то, как с ними разговаривает, поддерживает под руку, если при костыле, музицирует и даже танцует Елена Павловна, и им тоже хотелось быстрее стать «пациентами Елены Прекрасной». Елена Павловна общалась с офицерами, а с нижними чинами и унтерами общалась её компаньонка, её тень и почти что копия – Серафима.

Елена Павловна взяла стул и села. Вошедшая вместе с ней Серафима осталась у двери.

– Чем порадуете, Алексис? – улыбаясь, спросила Елена Павловна и тут же обернулась. – Серафима, не стой у двери, возьми стул и, пожалуйста, сядь вот здесь, рядом! Итак, – она снова обратилась к Алексею, – что сказал «голубчик»?

Это было очень смешно. В госпитале все знали, что молодой доктор влюблён в Елену Павловну, но «держит фасон». И для всех было загадкой, как к этому относится сама Елена Павловна. А она вела себя свободно и подшучивала над молодым доктором легко и необидно. В конце концов, она чувствовала своё преимущество, поскольку служила в госпитале с самого начала войны и старшинство было за нею.

Алексей смотрел на неё, молчал и улыбался.

– Ну что же вы! Отвечайте же! – потребовала Елена Павловна и стала краснеть. Но Рейнгардт молчал и смотрел. – А то я обижусь!

– Выписывают через две недели их благородие, – сказала за Алексея так и оставшаяся стоять Серафима.

Елена Павловна обернулась на неё, Серафима опустила глаза и тихо вышла за дверь.

– А что же вымолчите? – спросила Елена Павловна Рейнгардта.

– Мне сказали только что, – ответил он.

Рейнгардт видел, что Елена Павловна к нему неравнодушна, и это создавало сложности, Рейнгардт был помолвлен. Его невеста только-только узнала, что он лежит в Твери, и собиралась приехать. Алексею очень нравилась Елена Павловна, но она была ему не ровня, и об этом у него был тайный разговор с Серафимой буквально третьего дня. Серафиме было жаль свою «патроншу», как она её называла. Серафима сама пришла к Рейнгардту, этим очень удивила и его, и капитана-артиллериста, капитан поднялся на костыли и ушёл из палаты. Серафима с дрожащими в глазах слезинками говорила, что Елена Павловна очень хорошая, очень добрая и её нельзя обидеть, а Рейнгардт и не собирался обидеть. Елена Павловна ему нравилась и была похожа на его невесту Наташу, Наталью Дмитриевну Мамонтову. Примерно за год до войны Наташа приехала из Киева в Москву поступать в консерваторию, познакомилась с Танечкой Сиротиной, они вместе оказались на концерте, и Танечка познакомила её с Алёшей. Наташа тоже была очень красивая, тоже блондинка, высокая и стройная, очень скромная и свято влюблённая в музыку. Этим все три: и Таня, и Наташа, и Елена Павловна – были между собою похожи. С Таней Сиротиной Алексей был знаком с детства. Они жили на Малой Бронной в домах напротив и ходили в соседние гимназии, пока Танина семья не переехала в Малый Кисловский переулок, но дружба сохранилась. Алексей сразу влюбился в Наташу, и у них с самого начала всё стало складываться хорошо, и ничто не препятствовало их отношениям – Наташа была дочерью дворян Тамбовской губернии, между ними не было никаких преград, а Елена Павловна была купеческой дочерью. В этом была сложность, хоть и невеликая, но всё же.

Алексей смотрел на Елену Павловну, он любил её глазами, внутри было пусто, и от этого нехорошо, поэтому он молчал, и ему было неловко. Он даже не знал, как продолжить разговор, чтобы не обидеть эту чудесную девушку. Она посмотрела на него, посмотрела и встала.

– Вы, Алексис, ни о чём не беспокойтесь, я в вас ничуточки даже не влюблена… – сказала она, совершенно ясно было, что она ещё хочет что-то сказать, но она вдруг круто повернулась и вышла.

«Чёрт побери, – подумал Рейнгардт, глядя ей вслед. – Какая досада! Как всё неловко! Как жалко, что нет капитана, в его присутствии так бы не получилось!»

А Серафима ещё рассказала, что хотя Елена Павловна и «купецкая» дочь, но замуж выйдет только за «благородного», она – Серафима – знает это наверное.

Когда Елена Павловна вышла, Алексей какое-то время лежал, потом поднялся, опёрся на костыли и подошёл к окну. Пока что в палате он был один, но, наверное, ненадолго: когда открывалась дверь, было видно, что раненых много и в коридоре ставили дополнительные кровати.

У окна было хорошо. От долгого лежания затекала спина, и хотелось пройтись, хотя бы по коридору, но доктор пока запретил.

Под окном росли старые большие деревья, и ветки с желтеющими листьями качались прямо перед стеклом.

Алексей не помнил, как его ранило. Он помнил, как в сумерках правил впереди своего взвода по песчаной дороге между высокими кустами. Потом увидел частые вспышки и услышал стук германского тяжёлого пулемёта. Потом он ничего не помнил. Очнулся на больничной койке какого-то лазарета уже в белье, без формы, накрытый большим больничным халатом, и рядом ни одного знакомого лица. Всё было неясно, нечётко, как в тумане. В тумане мелькали люди, лазаретный персонал, людей было много, они менялись, и никто не остался в памяти, белые шапки, как у ресторанных поваров, и белые халаты в крови, как у мясников на бойне, он их воспринимал так. Потом туман сгущался, и всё исчезало, потом всплывало, он приходил в себя и снова не узнавал мéста. С ним никто не разговаривал, те, которые подходили, откидывали халат или одеяло, осматривали, заглядывали в глаза, оттягивали веки, ставили градусник, щупали пульс. Он отчётливо помнил только одного доктора, старика с бородой, тот долго сидел около кровати и молчал, потом сказал: «Будете жить, слава богу! Как же вы похожи на моего сына» – и ушёл. Где это было, через какие госпитали и лазареты провезли Алексея, осталось для него неизвестно и не важно, все они были одинаковые. Это он понял здесь, две недели назад или дней десять.

«Десять дней! – подумал он, вспомнив слова старшей сестры милосердия. – Десять дней! Это столько, сколько держится нормальная температура».

И десять дней назад светлым облачком появилась Елена Павловна.

Но было одно неясное воспоминание, с которым он ничего не мог поделать, ни к чему его пристроить; оно ни на что не опиралось твёрдо, кроме записки, упорно кочевавшей с ним из кармана одного больничного халата в другой, нигде не потерявшись. Это была записка Тани Сиротиной.

«Дорогой Алёшенька! Выздоравливай и будь счастлив! Т. С.».

Ни даты, ни места.

Но было ощущение, что он её видел, неясно, но где, когда? Ясно было, что Таня написала эту записку, когда его уже ранило, и сама положила в карман. Алексей знал, что с началом войны Танечка пошла в сёстры милосердия, но у него не было никаких сомнений, что она служит где-нибудь в Москве или недалеко, а вот до Москвы-то он как раз ещё и не доехал. Значит, она была близко к тому месту и к тому времени, когда в него угодила неприятельская пуля. И ещё о том старике докторе с бородой: тот доктор, кроме того, что «Будете жить… – ещё сказал: – Благодарите тех, кто вам спас и не отрезал ногу! Хорошие врачи!» И Алексей мучился, пытаясь вспомнить, что с ним было сразу после ранения.

Сейчас его осенило. «Надо написать в полк, – подумал он, глядя на качающиеся ветки за окном, – Курашвили или Мекку, если они живы!» Эта мысль успокоила, он повернулся, посмотрел на пустую кровать артиллериста и вздохнул.

«Хороший он, капитан!»

Артиллерист, чистая душа, был искренне рад, что отвоевался, но ему и досталось. После призыва из резерва он попал в 12-ю армию и получил батарею.

– …А батарея, – рассказывал он, – была половинного комплекта, четыре орудия, представляете себе, и номеров тоже только половина, и те были так деморализованы, что не приведи господь! Им до моего приезда здорово всыпали. Погиб командир батареи, вышли из строя почти все фейерверкеры, и оставались разве что ездовые… и лошадей побило… Через болота орудия на руках таскали… Люди оказались сильнее, чем лошади!

– …Я прибыл в штаб дивизиона, – рассказывал он, – 21 апреля, в самый разгар наступления немцев с направления от Ломжи в сторону крепости Осовец… Полк всё время перемещался с позиции на позицию, попросту говоря, отступал… И погода была дрянь, утром туман, а после обеда, когда можно стрелять, – солнце на западе, так и палит в глаза… Благо прапорщик Языков мне достался от прежнего командного состава, из вольнопёров, право сказать – сокол. А по характеру орёл! Зрение у него было – соколы бы позавидовали… Он дальность высматривает, а я в уме углы вычисляю, я же всё-таки учитель алгебры, геометрии и черчения… Я потом только понял, что это благодаря ему хотя бы часть батареи сохранилась… Каждое попадание в цель…

– …У меня в тот день, – посмеиваясь, рассказывал артиллерист, – осталось всего с десяток патронов картечи… Они лупят по нас «чемоданами», мне ответить нечем, а тут, на открытое место, там болото было или просто низина такая, залитая талой водой, выскакивает их рота или около того, да так густо пошли, я и дал очередь на картечь всеми орудиями, и они, будто развеселились, такие, знаете, как тараканы, врассыпную. Забе-егали! Как перчиком посыпал, весё-лый был бой!

– …А германец молотит из крупных калибров, и их батарею видно, не прямо, конечно, а над их гаубицами поднимается дым кольцами, как от папирос или от паровозной трубы, и тает в небе, высоко, далеко, мне их достать нет возможности, у меня-то полевые пушки – трёхдюймовочки и одна сплошная картечь, и так и получается, что видеть вижу, а достать не могу! Обидно! А с Языковым мы бы их точно сбили!

– …И накрыли нас их гаубицы, и нам бы отступить, за спиной-то лесок и дорога через него, могли бы на себе орудия перетащить, и ещё штук пять заводных лошадей – более или менее в силе, а приказа нет! Точнее, приказ как раз есть: «Ни шагу назад!» Ну, я и не осмелился! Под трибунал кому охота, я воевал-то всего три дня! Но всё же уже хотел вызывать разведчиков обратно и сниматься с позиции, я-то только что от них прибежал, связи не стало, они в полуверсте на пригорке сидели, провода осколками посекло… Ну прибежал, по дороге концы проводов ищу и между собою соединяю… Сила взрывов была так велика, что на людях, даже в землянках, лопались полушубки: как будто ножом резали на полосы, дли-и-инные такие. Языков с разведчиком остался… Я связь восстановил и уже обратно почти добежал, и прилетела очередная пара «чемоданов». Мне ногу осколком отсекло, и я сел. Смотрю, а моя нога передо мной стоит в сапоге, я схватил её, чтобы не упала, почему-то мне показалось, что она не должна упасть, раз нога – значит, должна стоять! А дальше ничего не помню, только в лазарете… А ноги не только в руках нет, но и вовсе нет! Солдатики мои чем было замотали и меня на закорки, а что стало с прапорщиком, даже не знаю. Наверное, погиб, а может, выжил, а может, попал в плен. Хотя не думаю, такой человек в плен если и сдастся, так только в бессознательном состоянии, но когда я связь восстановил, то даже парой слов с ним по телефону перекинулся, был жив! Вот такой весёлый бой! Что мы с нашими трёхдюймовочками против их восьми, один смех. Так что моя война оказалось короткой, всего-то несколько дней! Veni! Vidi! Vici! Пришёл – увидел – ампутация! И конец войне, и к маменьке! Да на рыбалочку! Только вот теперь придётся до весны ждать.

– А что так, до весны? – спросил его между рассказом Алексей.

– А как зимой по снегу? Не дойду! Да шуба, да валенки! Хотя теперь видите, какая экономия – валенок-то два уже не потребуется! Я уж за это время, пока после операций в себя приходил, – всё продумал…

– И что получилось? – Рейнгардт слушал весёлого соседа, ему было и смешно и грустно, и в его плотную речь слова не вставишь, а тут с валенками – заинтриговал.

– Валенки? – переспросил сосед. – С валенками – история! Вы их, когда парой покупаете, они оба одинаковые, что на правую ногу, что на левую. Они становятся правым и левым, когда их носишь, натаптываешь, а уж после подошьёшь. А если ходить в одном валенке, в данном случае, как со мной, в правом, то второй так и остаётся нерастоптанным, значит, когда один стопчется, другой ещё новёхонький! Вот и экономия!

Ещё он много рассказывал про мирную жизнь, его военная оказалась короткой, всё с юмором и таким жизнелюбием, что от этого Алексею хотелось когда-нибудь потом к ней присоединиться. На рыбалку, что ли, с ним съездить в этот его уезд, Богородский, недалеко от Москвы, на речку, как её – Клязьму. Артиллерист оставил адрес и ещё оставил одно письмо. Он это письмо читал и перечитывал, цокал языком и приговаривал: «Эка пишет! Вот молодец! И дерзновение имеет!» И заинтересовал Алексея.

– А что вы читаете? – спросил он.

– Да-с, милостивый государь! – ответил артиллерист. – С интересным молодым человеком привела судьба познакомиться! Да вот сами прочтите! – и подал несколько рукописных листков. Алексей взялся читать, почерк был ясный и чёткий, как учительский, Алексей даже с подозрением глянул на артиллериста, а тот махнул рукой: «Это я уже переписал, это не моё, а того молодого человека!»

Алексей читал и ничего не понимал – какой-то «Александр Сергеевич», чуть ли не Пушкин, или в самом деле Пушкин! Только при чем тут Пушкин? Однако же написано было складно и читалось легко, но вникнуть в смысл Алексей не мог, текст письма ни с чем не увязывался. Он поднял глаза на артиллериста, а тот уже давно наблюдал.

– Я вас понимаю, – сказал артиллерист. – Это сразу не даётся. Я сначала тоже удивился, какое дерзновение было у автора за Пушкина писать! Но складно, правда? И образно как! И грустно, по-пушкински. Такое впечатление, что не автор пишет Пушкину, а сам Пушкин. Такова была задумка, что это Александр Сергеевич пишет автору! Видите, какой поворот? Это надо читать в тишине и одиночестве. Мне повезло, Володечка мне это читал в темноте, ночью, он помнил свой текст наизусть, а я записал, а он всё терял сознание, и вскоре мы расстались, и я его больше не видел и ничего о нём не знаю. Жив ли? Ему тоже ногу оттяпало, когда германец штурмовал Осовец. Мы познакомились в санитарном поезде. Я вам перепишу, у меня хороший почерк… Вы уж как-нибудь почитайте, когда вам никто не будет мешать!

Сейчас эти листочки лежали вместе с Таниной запиской в тумбочке. Алексей открыл ящик и взял и то и другое.

* * *

Вахмистру Жамину оказалось непросто привыкнуть к тому, что он юнкер, точнее, юнкер Тверского кавалерийского училища.

Он вышел из класса, он слушал чудесную музыку, так позванивали его новенькие бронзовые шпоры, и вдруг наткнулся на дежурного по эскадрону.

– Господин юнкер, вас ждут внизу!

– Кто? – удивился Жамин.

– Говорят, что родственники!

Это было неожиданно.

Он прибыл на учёбу в Тверское кавалерийское училище с опозданием, когда курс уже начался, поэтому его принимал сам начальник училища полковник Дмитрий Алексеевич Кучин.

– Я, вахмистр, получил на вас отличные характеристики, надеюсь, вы оправдаете оказанное вам доверие полка, покажете отличные результаты в учёбе и…

– Так точно, ваше высокоблагородие, – не дождавшись, пока кончит начальник училища, отчеканил Жамин. – Имею намерение, ваше высокоблагородие!..

– Какое? – удивился полковник смелости вахмистра.

– Кончить курс досрочно и отбыть в полк!

– Как – досрочно? Насколько досрочно? – Полковник смотрел на вахмистра.

– К Рождеству Христову! – отчеканил вахмистр.

– А вам известен курс, что вам придётся изучать? Рассчитано на восемь месяцев, а вы хотите без малого за четыре! Может быть, будут сложности?

– Преодолеем, ваше высокоблагородие… – снова отчеканил Жамин. Он ещё хотел добавить, что, мол, мы тверские, но в последний момент это показалось ему очень по-крестьянски и неподходяще, потому что из училища он должен был выпуститься офицером, и его крестьянское прошлое тут никак не ладилось, – надо было набираться лоску и тонности. Этого слова Жамин раньше никогда не слышал, а значение ему растолковал подпоручик из поезда, как его прозвал Жамин – «подпоручик-попутчик». Подпоручик весь был глянцевый, даже под ногтями не было грязи, несмотря на то что сапёр: сапоги блестели, амуниция начищена и хрустела, на английском коротком френче ни единой складки и ничего от фронта, кроме Георгия 4-й степени, нашивки за побег из плена, Станислава с мечами и бантом, и клюквы. Поручик это объяснил просто, мол, надо чаще мыться – желательно мылом, – чиститься и бриться. Кроме этого, надо не доверять денщику и за всем следить самому, а слово «тонность» происходит от французского «бонтон», то есть – хорошие манеры. Жамину это очень понравилось, он вспомнил подпоручика и отвлёкся от разговора с начальником училища.

Тот глядел на вахмистра и закончил:

– Ну что же, вахмистр, желание похвальное! Если покажете отличные результаты, созовем комиссию для досрочной сдачи! Желаю успеха!

Жамин козырнул, чётко повернулся кругом и, улыбаясь, вышел из кабинета печатным строевым шагом.

Полковник смотрел ему вслед и не мог для себя определить, что это: простота, наглость, недостаток воспитания или смелость, приобретённая и заслуженная человеком на войне. Он выпустил из рук бумаги и попросил дежурного позвать командира учебного эскадрона и инспектора. Когда оба пришли, полковник дал им прочитать бумаги на юнкера и рассказал про его желание. Офицеры переглянулись.

– Судя по выправке, – подвёл итог начальник училища, – Жамин строевик из весьма опытных, поэтому, – сказал он командиру эскадрона, – уделите внимание дисциплине, и… – тут он обратился к инспектору класса, – нажмите на общие предметы. Вахмистр сам командовал учебной командой, полк отличный, командир недавно получил золотое оружие. – Кучин раскрыл последний номер журнала «Русский инвалид». – Думаю, что юнкер может оказаться перспективным.

Жамин шёл из учебного класса. Он собирался в город.

За прошедшие после приезда две недели он получил комплект новой формы и уже успел навести лоск. Проходя мимо зеркал, он поглядывал на себя, его всё устраивало, кроме погон и сапог: погоны были новенькие, синие с жёлтым кантом юнкера, всего лишь юнкера. А сапоги сразу на выброс. Сегодня он собирался к знакомому сапожнику заказать настоящие сапоги с зеркальным блеском, но оказалось, что невпопад приехали его родственники, да ещё непонятно какие, у Жамина-отца пол Тверской губернии ходило в родственниках.

– А где они? – спросил он дежурного.

– Телеги стоят у ворот, и сами они там, – ответил дежурный, и Жамин увидел, что в глазах дежурного мелькнула усмешка.

«Чёрт побери! Телеги! – подумал Жамин. – И прямо у ворот! Деревня, что тут скажешь!» Он поблагодарил дежурного и пошёл к воротам.

У будки со шлагбаумом стояли две телеги, запряжённые дорогими першеронами, впереди телег была бричка, на козлах сидел младший брат, а в самой бричке в распахнутой, крытой синим сукном шубе из стриженой красной лисы отец Гаврила Иванович.

Фёдор соскучился. По Волге, по Твери, по своей Старице, по родне, особенно по сёстрам и матушке. Писал письма, и о том, что его шлют на учёбу в Тверское кавалерийское училище, не мог не написать. И вот на тебе! Лучше бы не писал, в том смысле, что не просто про учёбу, про это написал бы, только не так близко от дома. Об этом надо было промолчать.

Батюшка сразу увидел сына и стал, раскачивая бричку своим большим телом, слезать.

«Ещё в шубе, да в картузе, ай-ай, как это неловко получается, ещё кто увидит! – подумал Жамин и оглянулся, в окнах стояли юнкера и смотрели. – Уже натрепался дежурный, от сукин сын!» Но ситуация была безвыходная, он уже не мог повернуть или сделать вид, что эти телеги и этот старик в дорогой шубе не к нему. Фёдор принял строгий вид и пошёл навстречу отцу. Отец стоял с раскрытыми объятиями, как будто мимо него пробегали все тверские девки и он не хотел пропустить ни одну.

– Ну, здравствуй, сынок! – сказал отец и обхватил Фёдора. – Здравствуй, дорогой сын!

«Дорогой, как же! Посмотрим, как ты будешь меня облапывать, когда я кончу офицером! – мелькнуло в голове Фёдора, и тут же мелькнуло другое, такое, что он на секунду обернулся к окнам училища. – А кто вас, белую кость, кормит? А, сволочи?»

Фёдор, как ему ни хотелось, чтобы всей этой сцены вовсе не было, картинно открыл объятия навстречу отцу и даже готов был перед родителем припасть на колена, но это было бы слишком. Попутчик-подпоручик ещё сказал, что всё должно быть в меру.

– Здравствуйте, отец! – сказал Фёдор и успел дёрнуть за рукав брата, тот скатился с козел. Фёдор трижды почеломкался с батюшкой, потом обнял брата и крепко сжал, так, что у того захрустели косточки. Опрокинутый младший брат виновато улыбался. Фёдор опять глянул на окна и никого не увидел.

«И вы меня больше никогда не увидите – крестьянского сына!» – вспыхнула в нём злая радость. Он сел в бричку, взял вожжи и стал править, брат пересел на первую подводу и остался у ворот.

Они доехали до кабака, проехали мимо ресторана. Когда проезжали, Фёдор решил, что впредь он будет встречаться с кем бы то ни было только в ресторане, именно в этом, мимо которого они только что проехали. И у батюшки сейчас хватило бы денег.

Обедали чинно и долго, молчали, от выпивки Фёдор отказался, а батюшка, по обыкновению, пил рябиновую. Много. Первую он выпил во имя Господа, за Царя и Отечество, вторую за георгиевские награды на груди сына, третью за мать. Батюшка всё делал по правилам, и Фёдору это было близко и по сердцу, но только глубже сердца, он чувствовал, что и это в последний раз.

– А что на телегах, отец?

– Рыба да снедь всякая, хочу на кошт твоего заведения оставить, ежли казённых харчей недостанет! Пока ты тута будешь, я кажный месяц могу по подводе привозить и рыбы, и муки, и крупы, только учитесь хорошо и воюйте по-нашенски, по-русски!

– А-а! – протянул Фёдор. – Это, отец, доброе дело, только вот не знаю, как и обустроить это всё!

– А тебе и не надо, сынок, я уж про то договорился, мы тут посидим, а потом ты иди служи, учись, незачем, чтобы от тебя рыбой разило! Ты глянь, какая на тебе одёжа справная, только вот сапоги подкачали, и вот тебе на сапоги, сынок! Пусть построят самые что ни на есть дорогие! – сказал отец и достал ворох денег. – Тут на несколько пар хватит! И уж не подкачай фамилию нашу, учись наилучшим образом.

Глядя на это, Фёдор почувствовал, что у него стали чесаться глаза и изнутри обжёг стыд: «Как же я мог, сукин сын, как посмел стесняться отца своего? Это же я вот за кого должен воевать, кровь свою проливать и прийти с победой и героем!»

– И вот ещё, сынок, – сказал отец и стал ощупывать карманы. – Вот, прими от всей нашей семьи. – Отец выложил на стол часы на золотой цепочке. – Примерь! Сейчас хочу видеть!

Фёдор был сражен, такого он не ожидал. Он сам уже собирался купить, кроме сапог, и часы и прикидывал, к какому после сапожника идти часовщику, но отец его опередил.

Когда Фёдор приладил цепочку и уложил часы в нагрудный карман, отец полюбовался, потом крикнул: «Человек!», смахнул со стола лафитник, из которого пил рябиновую, и потребовал хрустальный романовский стакан, половой налил доверху, и отец махнул стакан одним глотком. Потом пили чай, и отец рассказывал, как стало тяжело жить и торговать, как поднялись цены, подскочили налоги, как трудно в городе купить «железного товару», а дело надо делать…

– Но ты, сынок, не тужи! Мы, Жамины, сроду с пустым брюхом спать не ложились, ещё дедом твоим хозяйство закладывалось, хоть и был крепостной, да только в холопах никогда не ходили, жили своим умом и трудом. Матка болеит. – Он вздохнул. – Потому не взял её с собой, а уж как хотела, как собиралась, я насилу остановил. – Отец смахнул слезу. – Может, недолго ей осталось, так ты уж, будет такая возможность, проведай нас, доедь до нашей Старицы, не загордись. Я, вишь, к твоему приезду, каких коней купил, по три сотни за кажную из Петербурга выписал, штоб перед твоими юнкерами да ахфицерами мордой в грязь-то не ударить! Я ж понимаю, что оказался ты средь белой кости да голубых кровей.

Фёдор хотел сказать, что не все юнкера в училище из офицерского сословья и дворяне, есть и немало таких же, как он, но понял, что это лишнее, что пусть отец остаётся в том веденьи, в котором пребывает, и ничего Фёдор своей поправкой не изменит. Его отец, его семья тоже знатных кровей, только крестьянских, корнями из самой что ни на есть земли-матушки. И он стал собираться и прощаться. А отец приготовил ещё один подарок – когда Фёдор вышел из кабака, у крыльца его поджидал лихач, запряжённый английским десятивершковым чистокровным гнедым. Жамин уселся, вспомнил Бэллу подполковника Вяземского и подумал: «Мы тоже не пальцем деланные!»

Когда прощались у пустых уже телег, брат шепнул, что у батюшки есть намерение перебраться в Тверь и открыть тут дело.

* * *

Елена Павловна несколько дней не заходила в палату к Рейнгардту. До последнего разговора с ним она чувствовала себя легко с внутренней ясностью и убеждением, что она всё делает правильно. И очень расстроилась, когда в глазах Рейнгардта увидела, что у него к ней интерес только как к женщине.

Она рассуждала верно, честно и благородно – сейчас все настоящие мужчины на войне или так или иначе связаны с войной. От нижнего чина и до великого князя. К этому выводу она пришла год назад, когда в Твери появились первые раненые. Батюшка всеми силами противился тому, чтобы его дочь ходила в военный госпиталь «к мужскому племени» до тех пор, пока не обручится или хотя бы пока ему, как отцу, не станет понятным её будущее. А сводница уже давно высматривала и водила носом, будто стояла за спиной и заглядывала через плечо. И выяснила от Серафимы, что искать надо только среди «благородных». Но требования красавицы Леночки были куда выше и разнообразнее. И это бы ладно, да только Лена их скрывала и ничего не хотела слушать ни про каких сводниц и Серафиме запретила разговаривать об этом с кем бы то ни было. И папаше прямо заявила, мол, вы, папаша, делайте как знаете, а только против моей воли не идите, мол, заклинаю вас памятью матушки. В мае на только что вскрывшейся от льда Волге папаша застудился и за две недели умер от пневмонии. Пока Леночка горевала, то прогнала сводницу и остальным желающим наказала строго-настрого не лезть в её дела и со всеми радостями и сложностями осталась сама, да с Серафимой. Смерть отца, единственного любимого и родного человека, всколыхнула в ней чувство жалости и помыслы о страждущих: она стала сама себе хозяйкой, она подавала на паперти и даже с благословения священника открыла в приходе небольшую кассу. А гарнизонный госпиталь стал её вторым домом.

И для себя Елена Павловна рассудила просто и практично: в военных училищах, в первую очередь в Тверском кавалерийском, претендентов на её руку быть не может. Потому что завтра они окажутся в действующей армии, и неизвестно, вернутся ли. А в госпитале находятся те, кто уже и на войне побывал, и показал себя героем, и война для них кончилась.

Кавалеров и вправду оказалось много, однако в один момент логика дала сбой – несколько дней назад она влюбилась в поручика Алексея Алексеевича Рейнгардта, а тот после излечения обязательно вернётся на фронт. Умом она понимала, что всё происходит против её намерений, но душа уже распахнулась и жаждала.

Серафима узнала, что Рейнгардт пожелал для окончательного выздоровления отбыть домой в Москву, а что у него в Москве, Елена Павловна не знала. Она почти ничего не знала о поручике. Правда, видела, что Рейнгардт относится к ней не так, как большинство офицеров, те своих чувств и желаний не скрывали, которые были свободные, без семей. Узнавать о раненых, кто есть кто, ей с охотой помогал доктор, точнее, не ей, а Серафиме. Доктор очень хотел оказаться полезным и хотя бы так завоевать расположение Елены Павловны, но виду не подавал, а, напротив, на людях был строг и даже придирчив, а внутри спокоен, потому что в качестве не обременённых семьёй подкладывал Серафиме бумаги самых увечных. Это не было такой уж подлостью, все мужчины в борьбе за женщин – конкуренты, поэтому он вёл свою борьбу за Елену Павловну, в которую влюбился с первого взгляда.

Кроме этого, большинство выздоравливающих офицеров не были тверичами и должны были после выписки и комиссии вернуться или на войну, или по своим домам, а доктор здесь родился, здесь вырос, прожил почти всю жизнь, кроме нескольких лет учёбы в Московском университете. Поэтому, когда ревность сильно начинала действовать на нервы, он усмирял её глотком разведённого спирта; иногда, но крайне редко, мизерной дачкой морфия. Как все врачи. У него это называлось: «Морфий не кофей – не каждое утро! А только когда сердце воет и душа ноет!» Доктор любил рифмовать, а ещё хотел выглядеть старше своих лет.

Елена Павловна и Серафима шли по Прогонной улице. Ласковый сентябрь пел в душе:

Тихо, жёлто и светло,

Паутинки пролетают.

Лист ложится…

Намело,

Не зима, а заметает!

Я отбрасываю сапожком… хм, хм, хм…

Листья пожелтелые… хм, хм.

Елена Павловна пыталась как-то справиться со своим настроением, на что-то отвлечься, на какие-нибудь пустяки. Она шла с опущенной вуалью, в ней боролись грусть и радость, она смотрела под ноги и отбрасывала сапожком багряные и жёлтые опавшие листья, а Серафима шла на полшага сзади, с поднятой вуалью, отвечала на поклоны редких встречных и поглядывала то на Елену Павловну, то на здание училища. Третьего дня она получила записку от Фёдора.

Записка была от Фёдора, но он писал не ей, а через неё. Серафиме это было неприятно и больно, она никак не хотела оказаться на побегушках. Но записку пообещала передать.

Серафима, как и Елена Павловна, молчала. Она поглядывала вправо на окна. Ей казалось, что в каком-нибудь обязательно стоит Фёдор Жамин и наблюдает за ними. Было уж четыре часа пополудни. Она знала, что классы у юнкеров кончились час назад и они занимаются в манеже или в гимнастическом зале. Серафима видела Фёдора позавчера, они разговаривали почти что час. Она вела двойную игру. Жамин любил Елену давно, с юности, а она любила Жамина. Отец Елены Павловны и отец Жамина были давние торговые партнёры, и Фёдор с отцом ещё до ухода на военную службу часто приезжал в Тверь для сделок.

Сейчас Фёдор был другим и нравился Серафиме ещё больше: военная выправка, медальки на форменной косоворотке, в ремнях, высокий, плечистый, с подстриженными усиками, в манерно сдвинутой на правое ухо фуражке, именно так Серафима представляла себе военных. Но Фёдор на неё накинулся и не дал сказать ни слова. Видимо, он что-то заподозрил, потому что говорил резко и потрясал перед носом Серафимы её письмами к нему на войну, говорил, что не верит ни одному её слову, что Елена Павловна не может так вести себя с офицерами и флиртовать с каждым. И он был прав, Елена Павловна действительно ни с кем не флиртовала, но Серафиме были хорошо известны её намерения.

Елена Павловна и Серафима шли по Прогонной улице, и вдруг Елена Павловна обернулась и спросила:

– А что ты ещё узнала об Алексее Алексеевиче?

Серафима вздрогнула:

– Я, Елена Павловна, почти ничего не узнала, кроме того, что они едут в Москву.

– Это ты говорила! А что у него в Москве?

– Я не смогла выяснить, – ответила Серафима. – Мог бы, наверное, помочь его сосед, но он выписался и уехал, кажется тоже в Москву.

– В Москву, – задумчиво повторила Елена Павловна и молча ступала дальше.

Записку Фёдора Жамина Серафима прочитала. Она разогрела чайник и над паром вскрыла конверт. И тут же ужаснулась, потому что от записки пахло одеколоном. Дорогим. Но так не должно быть, чтобы настоящие мужчины и кавалеры душили свои письма одеколоном. Из прочитанных романов Серафима знала, что так поступают слабые нервами девицы и французские кокотки. Это её очень огорчило, и она прочитала:

«Многоуважаемая Елена Павловна!

Имею дерзновение обратиться к Вам с нижайшей и глубочайшей просьбой пожать Вашу нежную ручку и при случае встретиться с Вами в удобном для Вас месте, чтобы помянуть Вашего тятеньку и наше милое и безоблачное детство на берегу нашей матушки Волги, о чём я никогда не забывал, когда и до войны, а также и сейчас. Сейчас я пребываю на учёбе в Тверском кавалерийском училище, но не более чем на четыре месяца вместо положенных 8, потому что имею намерение как можно скорее кончить учебу по I разряду и вернуться на фронт к моим боевым товарищам прапорщиком, которые сейчас гибнут в тяжёлых боях с германским противником. Прошу не отказать. Потому что всегда помнил об вас и вспоминал в свободное от тягот военной службы время и в седле и в окопах. Я к Вам имею одно чрезвычайное намерение, которое хочу высказать при личной встрече, потому что времени в Твери у меня будет совсем немного.

Всегда Ваш,

юнкер Тверского кавалерийского училища

вахмистр Жамин Фёдор Гаврилов».

Серафима чуть не лишилась чувства, когда увидела повзрослевшего и ставшего красавцем Федю Жамина, и была разочарована мещанским духом, исходившим от письма в переносном и прямом смысле. Она плохо спала, а к утру поняла, что играть с Фёдором больше не будет и отдаст письмо Елене Павловне и всё честно расскажет. Она знала, какое это произведёт впечатление. И сейчас ей было жаль себя, и свою мечту, и Елену Павловну.

– Ты почему такая грустная? – снова обернувшись, спросила Елена Павловна.

– У меня для вас письмо, – ответила Серафима.

– От кого? – спросила Елена Павловна не останавливаясь.

– Вот, – сказала Серафима и протянула конверт.

Елена Павловна взяла письмо, её глаза удивлённо округлились.

– Что это? – На конверте не было ни имени, ни адреса.

– Это вам. – Сейчас Серафиме уже не надо было хитрить, потому что Фёдор не поставил даты, только подписался, очень витиевато, в духе письма.

Елена Павловна остановилась посередине тротуара и смотрела на Серафиму и переспросила:

– От кого же?

– От… – Тут Серафима поняла, что она всё-таки оказалась в трудном положении, она встретилась с Жаминым, а перед этим ничего не сказала Елене.

– Ну? – Елена Павловна нахмурила брови.

– От Фёдора Гавриловича Жамина. – Серафима не знала, куда ей деваться, опустила глаза и щупала в рукаве платочек.

– От Феденьки?

Серафима увидела, как заискрились глаза у Елены Павловны.

– Так что же ты молчала?

– Елена Павловна, душенька, я…

Елена склонилась и заглянула Серафиме в глаза.

– Ты что, плачешь? Что с ним? Он убит, ранен?

– Нет, Елена Павловна, он живой!..

– Ах ты, глупенькая! И ничего не сказала! Побежали скорее, сейчас же надо прочесть! Феденька же на войне…

– Нет, Елена Павловна, он здесь…

– Где здесь?

– В Твери.

– Как – в Твери? Что ты говоришь? Он всё же ранен? Он в госпитале?

– Нет, Елена Павловна, он не ранен, он… – и Серафима показала на училище, – здесь.

Она видела, что Елена Павловна поражена известием, находится в замешательстве, потому что не знает, радоваться ей или…

– Так ты… виделась с ним?

Серафима кивнула, она не могла смотреть Елене Павловне в глаза.

– Ах ты, заговорщица! Ах, негодница! А… – Елена Павловна широко открытыми глазами посмотрела на здание училища. – Ничего не понимаю! Он за всю войну не написал мне ни одного словечка! А сейчас он здесь? А что он здесь делает?

– Учится на прапорщика!

– На прапорщика? Учится? – почти вскричала Елена Павловна. Она снова посмотрела на конверт. – Тут нет адреса, а я и не заметила! Оно не могло прийти по почте, как я не догадалась? – Елена Павловна говорила быстро и громко, на неё оглядывались, но она этого не замечала и вдруг поднесла конверт к носу. – А что это от него так пахнет? Это твои? – спросила Елена Павловна и склонилась к лицу Серафимы. – Нет! Вроде не твои! – сказала она и потащила Серафиму за руку. – Побежали!

Дома Елена скинул на руки горничной шляпку, пальто, вбежала в гостиную, потом в кабинете отца села за письменный стол. Взрезанный конверт полетел, Елена вскочила из кресла и с ногами уселась на диван.

– Давай посмотрим, что нам пишет Феденька.

Серафима присела на край дивана, выпрямила спину и смотрела, как по мере чтения меняется лицо её «патронши».

Елена дочитала и опустила письмо на колени. Она молчала, потом встала и пошла к окну.

– Феденька в меня влюбился, – грустно сказала Елена, и Серафима увидела, как она вынула из рукава платочек. – И написал-то как?! Никогда не думала, что на войне можно набраться «манер».

Елена стояла у окна, Серафима сидела, потом Лена отошла, села рядом с подругой, и они разрыдались.

* * *

Алексей Рейнгардт уже ходил. Ещё с костылём. Но он уже мог пройти весь коридор до лестницы и обратно до палаты.

Позавчера ему принесли телеграмму от Наташи, что она приезжает сегодня. Он думал об этом, но одновременно он думал о том, что с его глаз исчезла Елена Павловна и уже несколько дней не показывается, и тоже Серафима. Он думал, что об этом совсем нехорошо вспоминать в канун приезда Наташи, но тут же удивлялся, что мысли о Елене Павловне не покидают его, тем более что каждый день он слышит её звонкий голос и смех. Она бывала в госпитале и ходила по коридору мимо его палаты.

Алексей встряхивал головой, чтобы отрешиться от этих мыслей и не вспоминать слов Елены Павловны, что «я в вас ничуточки даже не влюблена». Почему-то эти слова его кольнули.

«Что же это? – думал он. – Как же это? – И пришёл к простому выводу: – Всё просто! Я же не видел Наташу больше года, а Леночка тут!» Однако это не успокоило, и он волновался, как-то он встретит свою невесту. Он очень опасался, что что-то не так сделает или скажет не то, и обидит её.

Наташины шаги по коридору он услышал издалека и стал подниматься с койки, но распахнулась дверь, и Наташа вошла в палату. Она вошла, подняла вуаль и остановилась, не зная, как ступить. Алексей ещё только поднимался, она шагнула и остановилась.

– Алёшенька! – сказала она.

Алексей опёрся на костыли, ком в горле мешал дышать. Наташа ещё шагнула, в руках у неё была сумочка, она, не глядя, стала искать, куда её положить. Она смотрела на Алексея в непривычном огромном распахнутом халате, а Алексей неловко одной рукой запахивал полу, под которой было больничное бельё.

– Боже! – Наташа выпустила сумочку и, не зная как, подошла и осторожно обняла Алексея за шею.

И вдруг в дверях появился доктор, а за ним стояла Серафима.

Доктор, смущаясь, произнёс:

– Я вам, голубчик, дам коляску и двух санитаров, они помогут спуститься по лестнице в сад, пока погоды стоят.

От нелепости его появления Алексей был готов запустить в доктора костылём, но быстро осознал, что тот прав.

Серафима за спиной доктора исчезла.

Наташа ничего этого не видела и, казалось, не слышала.

– Я уже думала, что никогда вас не увижу, – прошептала она. – Тебя!

Доктор вышел, и Алексей стал искать, куда Наташу усадить и сесть самому. В палате было две койки, две тумбочки и стул.

– Садись сюда, а я сяду на койку, – сказал Алексей, он осторожно наступал на больную ногу, надо было повернуться, чтобы дотянуться до стула, Наташа всё поняла и оторвалась от него.

– А может быть, тебе на стул, так будет удобней? – спросила она и заглянула Алексею в глаза.

Они ещё не успели ничего друг другу сказать, через минуту в дверь постучали, дверь открылась, и вкатилась коляска, толкаемая здоровенным дядькой-санитаром. За ним стоял ещё один дядька-санитар с вещевым мешком. Наташа увидела и промолвила:

– Хорошо, что я оставила свои вещи в гостинице.

– В какой?

– «Тверь»! – ответила Наташа.

– Ваше благородие, тут мундирчик ваш и вся амуниция. Доктор сказал, что отвыкать надобно от больничного. Вы, когда переоденетесь, пускай барышня нас кликнет. Ежли захотите, мы вас спустим в сад, погоды стоят самые что ни на есть! Только сапог доктор не велел, портянки намотайте… а то в сапоги-то не влезете, – произнёс дядька, другой опустил мешок, и они оба стали проталкиваться в дверь.

Алексей растерялся.

– А это обязательно? – крикнул он.

Дядька уже из двери обернулся и ответил:

– Доктор сказал – желательно!

– Я тебе помогу, – прошептала на ухо Наташа, отодвинулась и сказала совершенно спокойным голосом: – Я умею, я окончила курсы сестёр милосердия.

Она встала, подняла мешок и положила на тумбочку. Алексей смотрел, как она развязывает тесёмки и вытаскивает вещи.

– Алёша, вы снимите халат, тут всё есть.

Алексей сел на койку, вытащил руки из рукавов, халат упал с плеч, Наташа взяла бриджи и присела с ними у ног. Алексей почувствовал себя маленьким, так рядом с ним присаживался дядька, когда одевал. Наташа помогла надеть бриджи, поправила на плечах подтяжки и подала френч.

– Вот, – сказала она. – Пуговицы застегнёшь сам. Я отвернусь.

Алексей ничего такого не ожидал. Он ждал этой встречи, представлял, как она может произойти, но всё оказалось так неожиданно. Была совсем другая Наташа, она превратилась из барышни в кисеях в молодую, потрясающей красоты даму и при этом, как помнил её Алексей, нисколько не изменилась, она не потеряла девичьей хрупкости, но набрала сильной женской красоты. У неё были ловкие руки и проворные пальцы, а он помнил только нежную кожу, когда они брались за руки. Чёрт возьми! Это другая Наташа!

– А у нас горе, Алёшенька, – вдруг сказала она, когда Алексей застегнулся и она повернулась. – Танечки не стало. Поэтому я пошла на курсы.

– А как же консерватория? – не помня себя от всего, что сейчас происходило, спросил он.

– Консерватория подождёт. Давай я позову санитаров, и мы спустимся в сад, – произнесла Наташа. – Погода и вправду чудесная.

Через десять минут Наташа катила коляску. Алексей сидел к ней спиной и чувствовал себя ужасно. Наташа докатила коляску до садовой скамейки и помогла ему пересесть.

– Ты не рад? – спросила она.

– Как ты могла это подумать, – ответил Алексей. – Просто всё так неожиданно!

– Ты меня не ждал?

Алексей смутился:

– Ну что ты, Наташенька!

– Я всё понимаю, действительно неожиданно. Я, когда ты пропал, искала тебя по госпиталям, я сейчас сама служу в госпитале, и все адреса известны. Я только боялась, что если ты ранен, то тебя могли положить в любой госпиталь и далеко от Москвы, а оказалось, что так близко, поэтому я взяла отпуск на четыре дня и приехала за тобой. Я уже всё знаю, твой лечащий доктор, прямо голубчик, всё про тебя рассказал.

«Голубчик! Опять «голубчик»!» – мелькнуло в голове у Алексея, но сразу и пропало.

– Что ты знаешь про Таню? – наконец спросил он.

– Тебя ранило недалеко от крепости Осовец, а Таня там и погибла от германских удушливых газов. Она спасала раненых на позициях, а потом повела их в атаку. На неё написали представление на Георгиевскую награду и копию представления прислали её маме.

– Вот оно что! – промолвил Алексей, и тут у него в голове всё стало складываться. – Приедем в Москву, надо её маменьку навестить.

Четыре дня Елена Павловна не была в госпитале, а на четвёртый Серафима из сада наблюдала, как Алексей Рейнгардт и его невеста вышли на парадное крыльцо, он был с костылём, невеста поддерживала его под руку, они сели к извозчику и уехали на железнодорожный вокзал. И Серафима перекрестила их вслед.

* * *

В Симбирск прибыл ротмистр Быховский, с вокзала он направился в губернское жандармское управление, сделал в командировочном удостоверении необходимые отметки, поговорил с начальником и поехал к полковнику Розену.

Константин Фёдорович был дома, он сидел в кабинете и перелистывал журнал «Разведчик». Он уже привык всё делать одной рукой. Зазвенел дверной звонок. Полковник кликнул денщика и велел открыть. Он слышал, как тот возится, как завизжал блок, потом бубнили глухие голоса в прихожей, потом денщик зашёл в кабинет и доложил:

– К вам, ваше сиятельство.

– Кто? – спросил Розен.

– Представились по жандармской части… Велите впустить?

– Впусти, – разрешил Константин Фёдорович. Он поднялся и перешёл в гостиную.

В гостиной уже стоял и одёргивал на себе френч жандармский ротмистр, ещё он смотрелся в зеркало и поправлял гладко зачёсанные волосы.

– Чем обязан? – спросил Розен.

– Имею честь представиться, ротмистр Быховский, Михаил Евгеньевич.

Розен указал на стул:

– Присаживайтесь, прошу!

Ротмистр сел и, как гимназист, сложил перед собой руки.

Розен отметил, что при ротмистре был портфель, сейчас портфель стоял на полу у ноги ротмистра.

– Уважаемый Константин Фёдорович, прежде чем к вам пожаловать, мы выяснили ваше положение, и я обязан принести вам извинение за вторжение и беспокойство. Дело же, по которому я пришёл, касается некоего прошлого…

– Надеюсь, моего, а не…

– Да, конечно, – не дал Розену закончить ротмистр, – исключительно вашего, ни в коем случае не Георгия Константиновича и не Константина Константиновича. Георгий Константинович сейчас с вами, и слава богу, Константин Константинович числится пропавшим без вести, но в этом случае всегда есть надежда…

– Что вы хотите? – перебил Розен.

– Если позволите, я закончу… – Ротмистр переменил положение рук. – Мой двоюродный брат тоже числился пропавшим без вести, но в июле он бежал из плена, и всё для него закончилось благополучно…

– Спасибо вам на добром слове, но всё-таки… – Розен начал терять терпение, однако последние слова жандармского офицера каким-то образом его успокоили.

– Я, с вашего позволения, напомню одну ситуацию начала января сего года, когда к вам попал в качестве военнопленного… – Быховский положил перед собою портфель и вытащил толстую папку, – унтер-офицер Людвиг Иоахим Шнайдерман, тут написано, какого он полка и какой дивизии, но это сейчас не так важно.

– И что? – спросил Константин Фёдорович. Он уже начал понимать, о чём пойдет речь. – Через мой полк прошло много военнопленных… Я приказал его расстрелять, как шпиона и предателя.

– Совершенно верно! А для этого были основания?

– А какая сейчас разница? Я тогда же об этом неприятном случае написал рапорт, где всё изложил.

– Вы сказали, что неприятном, а почему вы расцениваете этот случай как неприятный, вы же отдали приказ расстрелять этого унтер-офицера как предателя и шпиона…

– Видите ли… – Розен смотрел на гостя. Перед ним сидел обыкновенный офицер с простыми, русскими чертами лица и смотрел на полковника. – Ещё раз, как вас, извините, по имени-отчеству?..

– Михаил Евгеньевич…

– Видите ли, Михаил Евгеньевич, я потом много раз пожалел об этом… Тишка! – позвал Розен денщика.

Несколько секунд Розен и ротмистр Быховский молчали, Быховский откинулся на спинку стула.

– Чего изволите, ваше сиятельство! – Тишка просунулся в дверь.

– Сообрази-ка нам чего-нибудь! Надеюсь, ротмистр, вы не откажетесь.

– Не откажусь, – ответил ротмистр.

– Да, так вот, я об этом много раз пожалел, но не потому, что считал себя неправым – ни у кого нет права нарушать присягу, данную своему государю, даже если ты попал в плен…

– Это мне понятно, а почему пожалели? – Ротмистр внимательно смотрел на полковника.

– Потому что мой сын… – Розен замолчал и поправил на шее ленту с орденом Святого Владимира.

– Потому что ваш сын, нельзя исключить, что оказался в плену, – договорил за Розена Быховский.

– Папа! – вдруг раздался голос из верхней комнаты. Ротмистр вздрогнул.

– Это Георгий, он отдыхает у себя во втором этаже, мы на секунду прервёмся, мне надо к нему заглянуть.

Розен встал и вышел из гостиной.

Ротмистр огляделся.

Гостиная была довольно большая, под низким потолком, с двумя окнами на Лисиную улицу; мебели было мало, самая необходимая: диван, круглый стол и четыре стула, зеркало, комод, накрытый по верху белой кружевной салфеткой, на подоконниках стояли горшки с цветами, давно не политыми и имевшими жалкий вид.

«Ну как же? – подумал Михаил Евгеньевич. – По-другому и не может быть! В доме нет женщины, и её не заменит денщик».

Ротмистр и вправду хорошо подготовился к встрече, и причина была одна – он с уважением относился к полковнику, особенно в таком его незавидном положении.

Розен вернулся.

– Сын неважно себя чувствует и к нам не спустится. Тишка! – закричал он, когда увидел пустой стол.

– Сей секунд, ваше сиятельство! – прокричал в ответ, будто откуда-то издалека, денщик.

– Беда с этими денщиками, – вздохнул Розен. – Так на чём мы?..

– Вы пожалели!.. – напомнил ротмистр.

– Да, пожалел… Как тут не пожалеешь! Если сам бессилен, и хотел бы что-то исправить, да поздно! А почему вспомнили об этом деле? Почти год прошёл?

– Не могу сказать, что вспомнили только что, – ответил ротмистр. – Дело на основании рапорта офицера вашего полка было заведено в мае сего года, надо было, прежде чем вас обеспокоить, кое-что выяснить, да и дело, на мой взгляд, не стоящее особого разбирательства. Война есть война, на ней много происходит разного рода… – Ротмистр хотел сказать «несправедливостей», но осёкся.

– Несправедливостей! – сказал за него Розен. – Я понимаю, с чем вам приходится иметь дело.

– Да, господин полковник, бывает, что и несправедливостей. Непросто было разобраться с рапортом, да и рапорт был даже не об этом, это уже потом всплыло, когда полк представил вас к награде и стали накапливаться бумаги, завертелась бюрократия… Вы же знаете наших…

– А кто написал, я могу узнать? – перебил его полковник.

– Сейчас уже да, граф, это корнет Введенский, мир праху его!

– А что с ним?

– Погиб при защите крепости Осовец.

– Надо же? – удивился Розен.

В гостиную с подносом, открывая дверь плечом, просунулся Тишка и начал расставлять на столе приборы, рюмки и расстилать салфетки. Он уходил и возвращался с судками с икрой, тарелками с копчёной рыбой и ветчиной, мочёными яблоками, грибами и квашеной капустой. Потом принёс несколько графинов.

– Вина не держу, – сказал Розен и обвёл рукою стол, – водка своя, а коньяк из старых запасов, прошу!

– Предпочитаю водку, – сказал ротмистр.

– Налей, – велел Константин Фёдорович денщику. – С закуской управитесь сами. А то, понимаете ли, пуля дура, а штык – он нет-нет, да и каши просит!

Ротмистр улыбнулся.

Тишка встал слева от графа и мелко нарезал для него рыбную и мясную закуски. Граф и ротмистр выпили за здоровье царствующей семьи.

– Вы удивились при упоминании корнета… – поинтересовался ротмистр.

– Как тут не удивиться? Он был трус, абсолютно явственный, по его поводу ни у кого не возникало сомнений, и ждал перевода куда угодно в тыл. Я об этом знал, потому что на него в штаб армии, а потом ко мне пришли бумаги из Министерства внутренних дел. Я потом узнал, что там служит его родственник, дядя. И вдруг погиб, да ещё при защите крепости. Как-то не укладывается!

– В общем-то это точно неизвестно, погиб или нет. Там и сама крепость, и на много вёрст окрест всё было отравлено германскими удушливыми газами…

– Известный факт, – сказал Розен, – весьма печальный!

– …и мало кто выжил, поэтому когда его не обнаружили среди вышедших, то машинально внесли в список погибших с посмертным награждением…

– Хм, – хмыкнул граф. – Даже не верится, бывает же!

– Я, граф, – Быховский говорил чётко и размеренно, уверенным, тихим голосом, – если позволите, предлагаю тост в честь вашего героического полка – это отмечено приказами, и здоровье ваших офицеров, они уже много раз представлены к наградам.

– Ну что же, – полковник смотрел на ротмистра внимательно и спокойно, – благодарю, мне это лестно, я тоже слежу, спасибо! Так а в чём, собственно, у вас ко мнедело?

– Вы не главный фигурант… В рапорте корнет отозвался об вас исключительно положительно…

– Было бы кому сказать спасибо, но о мертвых, как говорится… – Константин Фёдорович не закончил. – А кто главный фигурант, как вы изволили выразиться?

– Поручик Рейнгардт! Его Введенский обвинил в попустительстве социалистическим настроениям среди нижних чинов.

Полковник, когда услышал это, побагровел.

– Каких настроений? Среди кого?

– Я согласен с вами, граф! О каких социалистических настроениях могла идти речь, тем более в вашем полку, вы же из боев не выходили, полк, насколько мне пришлось ознакомиться с боевыми делами, потерял половину своего состава!

– Вы хорошо осведомлены!

– Стараемся, насколько позволяет обстановка…

– И что Рейнгардт?

– В июле был ранен, находится на излечении и представлен к награде…

– …За социалистические настроения… – Граф ухмыльнулся и покачал головой.

– Да, ваше сиятельство. Потому после разговора с вами, мне предстоит разыскать Рейнгардта…

– А где он?

– Если ещё не вылечился, то в Твери, куда мне предстоит ехать после Симбирска, чтобы с ним поговорить и, скорее всего, дело закрыть.

Тишка подкладывал графу и наливал в рюмки.

– Закройте вы это дело, ей-богу!

– Думаю, что так и будет.

Розен и Быховский закусывали, Тишка принёс только что из печи чёрный каравай и две белые французские булки, в гостиной, а скорее всего, по всему дому распространялся запах печёного хлеба, и все услышали шаги наверху. Тишка метнулся к двери, но дверь сама раскрылась, и на пороге появился молодой мужчина. Быховский ахнул.

– Сынок, как ты сам спустился, почему не позвал? – взволновался отец.

– Не хотел вас беспокоить, но я услышал, что наш гость намерен посетить Тверь. – Глаза молодого человека были поперёк головы обвязаны широкой чёрной лентой.

Быховский видел, что Георгий Константинович, а это был младший сын полковника, улыбается. Тишка взял его под локоть, подвёл к столу и помог сесть.

– Представь мне нашего гостя, папа!

– Гость сам представится, сынок.

– Жандармский ротмистр Быховский! Из действующей армии, – представился ротмистр.

– Ну что ж, – сказал Георгий Константинович, – надеюсь, ротмистр, вы себя чувствуете у нас как дома. Я вас прервал, прошу извинить, вы, папа, продолжайте, не обращайте на меня внимания, я с вами тихо посижу, послушаю, а то мы тут живём вдвоём и ни с кем не знаемся.

Ротмистр увидел, что старший Розен украдкой смахнул слезу.

– Хорошо, сынок, благодарю тебя, – сказал он и обратился к Быховскому: – Так что Рейнгардт?

– Рейнгардт был тяжело ранен и сейчас находится на излечении в Твери в гарнизонном госпитале, он там лечится, его уже вот-вот выпишут.

– А в каком деле он был ранен?

– В разведке, где-то в Августовском лесу.

– Могу его рекомендовать как отличного кавалериста и очень перспективного офицера, – сказал граф и перевёл разговор на другую тему: – А что сейчас, если вы в курсе, вообще происходит? Я не имею источников, кроме вот… – Граф махнул рукой без адреса, и Быховский понял, что тот имел в виду.

– Да, из газет немного поймёшь…

– Особенно демократических! Такое впечатление, что главный враг у России не германцы и австрияки, а мы, военные! Как такое может быть? Как такое можно допустить? Вы же по этой части?

– Не совсем, граф, хотя приходится выполнять смежные задачи! Я всё же по линии контрразведки.

– И что, у вас нет дел поважнее, чем рапорт этого Введенского?

– Мы, граф, люди подневольные, я не могу выбирать, каким делом мне заниматься, да только разрушительные социалистические настроения действительно появились в войсках: добровольная сдача в плен, самострельщики, дезертирство, агитация, много всего… Эти настроения прибывают к нам из тыла…

– Как в 1905-м! – качая головой, согласился полковник.

– Поэтому, граф, я и хочу как можно скорее закончить с этим делом и вернуться к нужной работе.

Они стали закусывать, теперь денщик больше помогал младшему Розену. Быховский старался не смотреть на это, но иногда тайком поглядывал.

– Говорите, дезертирство?! – то ли спросил, то ли подтвердил младший Розен. – У нас на Юго-Западном оно было совсем мизерным, чаще всего мы рассматривали это как отставание от части, чтобы не подвергать нижних чинов военно-полевому суду, а разбирались с ними уже в ротах свои – старый кадр! Иных приходилось даже спасать, солдатская логика была проста: раз ты удрал, значит, противника на меня навалится вдвое больше, так получи от своего брата, и бывало, что и секли, но чаще – в морду, по-свойски, по-нашему, по-русски.

– Согласен с вами, Георгий Константинович, – промолвил Михаил Евгеньевич, – тяжела бывает рука однополчанина, зато никто не скажет, что несправедлива, сродни отеческой. Сейчас иное дело – пополнение к боевой работе не готово, не понимает, что происходит, не понимает, что такое дисциплина, офицер, а в особенности унтер-офицер… Унтера для них аки Вельзевул… «За что воюем, если не на своей земле?» С такого рода вопросами они попадают на фронт, и хуже всего, когда между ними выявляются грамотные из городов, из студентов, из рабочего класса, они везут с собою газеты, как вы, граф, совершенно справедливо изволили выразиться, демократические…

– А что в Петербурге? – вдруг снова поменял тему полковник.

– Граф! – Быховский обратился к Розену, он откинулся на спинку стула и положил на стол руки. – Тогда позвольте считать это дело, из-за которого я вас обеспокоил, исчерпанным. И если у вас ко мне нет вопросов, то и у меня к вам тоже!

– Благодарю, ротмистр! – ответил Константин Фёдорович. – Будем считать, что так! – И он обратился к сыну: – Жорж, распорядись, чтобы десерт подали в кабинет! Если вы не против, господин Быховский, перейдём туда!

Денщик наклонился к Жоржу, тот что-то прошептал ему, и все стали подниматься. Отец подошёл к сыну, помочь встать.

В кабинете расселись в креслах.

– Коньяку? – спросил Жорж ротмистра.

Тот хотел кивнуть, но спохватился.

– Благодарю вас, Георгий Константинович! – неожиданно громко ответил он. Розены переглянулись.

– Вы на нас не обращайте внимания, Михал Евгеньич. У нас, как видите, на двоих три руки и два глаза, – с улыбкой обратился младший Розен к гостю, – если можете, то – сами, сделайте милость!

– А разрешите мне, господа, налить коньяку нам всем? Сочту за честь!

– Будем вам признательны! – ответил за сына Розен-старший.

Быховский стал наливать коньяк и воспользовался возможностью оглядеть кабинет. Семью полковника Розена было за что уважать: на стенах висело золотое наградное оружие старых образцов отца и деда-полковника, турецкий ятаган, круглый бухарский чеканный щит, обрамлённый свисающей металлической бармицей, пара пистолетов периода Крымской войны, дагестанская кривая сабля и портреты. Портреты были написаны недорогими художниками, и с них на ротмистра глядели очень суровые генералы с длинными бородами и похожими на меховые, торчащими в стороны бакенбардами; в шитых золотом эполетах, орденах – шейных на лентах и муаровых через плечо.

– Ну что же, ротмистр, спасибо, что так коротко решили это дело! А вы к нам из Петербурга или с фронта? – спросил полковник.

– С фронта! В Петербурге я не был с тех, когда он ещё был Петербургом.

– А у вас в столице…

– Семья, и я служил при Главном штабе. Перед войной был переведён в Одесский военный округ, а с началом кампании Жилинский истребовал всех, с кем раньше служил, на Северо-Западный фронт, вот с тех пор…

– Да-а! – протянул полковник. – Любопытно, каково сейчас в столице?

– Думаю, что как везде – дороговизна, а главное, сумятица в головах…

– Понимаю, все думали, что война будет короткой, долгого века германцу никто не сулил, однако…

– Они подготовились к войне лучше, чем мы…

– Здесь вы правы, ротмистр, у них оружие… сравнение не в нашу пользу!

– Оружие, граф, – это одна сторона дела, есть и другая, которую никто не ждал, что против войны окажется общество, так называемая интеллигенция, духовные назидатели народа, оттуда очень много настроений протеста…

– И Гришка на их стороне…

– Тут ничего не могу сказать. Это в точности неизвестно…

Младший Розен почти всё время молчал и произнёс:

– Неизвестно, но гнильцой попахивает и оттуда!

– Вы удивитесь, граф, – ответил ему Быховский, – но от демократической прессы достаётся и ему…

– А вы что же? Ваше ведомство?..

– Мы бессильны, мы выполняем приказания…

– Я так чувствую, что все бессильны, а солдатик в это время теряет веру в царя и Отечество, военный кадр выбит, и на их место приходит гражданский хлястик… Ну да ладно! А что сейчас? Вы давно из действующей армии?

– Неделю, граф!

– И что?

– Вы зря мучаете гостя, папа, – вступил в разговор Георгий Розен, – каток пущен с горы, и надо молиться, чтобы он не налетел на большую кочку и не опрокинулся сам и вместе с ним все мы! А у меня к вам, ротмистр, будет просьба, надеюсь, она вас не обременит…

– Я весь внимание, Георгий Константинович!

– Я слышал, вы после Симбирска собираетесь в Тверь.

– Да.

– В гарнизонный госпиталь…

– Именно так…

– Не передадите ли вот это письмо, – Георгий Константинович положил на стол конверт, – Елене Павловне Ярославцевой, она служит в этом госпитале сестрой милосердия…

Ротмистр согласился, взял письмо и уложил его в портфель.

Ротмистр ехал из губернского жандармского управления. Он уже дал телеграмму в штаб фронта, что вопрос с графом Розеном может быть решён положительно и он, ротмистр, выезжает в Москву, а потом, возможно, в Тверь.

На душе было странно – после общения с графом и его сыном ни о чем не хотелось думать. Он ехал и просто смотрел по сторонам.

Было шесть с четвертью. Горожане стояли вдоль домов длинными хвостами, и мало кто из них куда-то двигался.

«Очереди!» – подумал ротмистр.

По всему пути, который ротмистр проделал с Северного фронта от Риги до Симбирска, во всех городах, через которые он проехал, стояли очереди. Короткие, длинные и везде страждущие. По улицам колоннами ходили солдаты маршевых рот пополнения, их водили офицеры в плохо сидящих шинелях и без выправки, командовавшие или излишне громко, или невнятно тихо. Рядом с колоннами вышагивали и бегали мальчишки в штанах с заплатками и великих, не по размеру, кепках. Женщины на улицах, даже в центрах больших городов, опростились и лишились кокетства, жеманства и шика. Всё стало серым, безликим, мертвенным. Ничего не случилось с Волгой, небом, землёй, осенью – тёплый сентябрь на исходе дарил спокойствие и умиротворение, изменились люди.

«Бедные люди, – глядя на очереди, думал Быховский. – Понятно, Розен! У него имение, хоть какой, а доход, потому и мука белая, и с денщиком повезло, что печь умеет, и икра, и балыки, а эти – бедные люди!» Эти слова напомнили ему о Достоевском, о его бедных людях, мыслях, текстах великого русского писателя, которым увлекался в юности, и не только он, а вся читающая молодежь империи. Сладостный вкус смерти.

И вдруг ему стало не по себе!

«Бедные люди! А что же?.. Фёдор Михайлович? Что же вы так всё извратили? Что же для вас смерть стала такой желанной и всеискупляющей, и все ваши герои так и мечтают об том, чтобы умереть!» – от этой неожиданной мысли Быховский поёжился и стал смотреть по сторонам, пытаясь от неё отвязаться. Но мысль не отвязывалась, а, напротив, уязвляла его, мол, как это ты замахнулся на великого русского писателя? Как смеешь? Быховский стал ёрзать и тереть руки. Вокруг него распространялась сентябрьская погода, тёплый день, тихий воздух с запахом тлеющих кучами опавших жёлтых листьев. Во рту ещё стоял привкус коньяка и поданных на десерт сладких симбирских яблок, сочных и ярких. И вечер наступал такой, что садись в городском саду и слушай гитару, на которой кто-нибудь в студенческой фуражке и шинели на какой-нибудь недалёкой скамейке играет меланхолические романсы, а мимо ходят молчащие, поражённые в самое сердце романтическими настроениями пары.

«Вы меня, конечно, извините, многоуважаемый Фёдор Михайлович, но не дожили вы до этой войны, и слава богу! Разве можно сравнить вашу смерть, как вы её описывали, и ваши вспышки счастья, в которых, как в огне молниеносной любви, как на жертвенном костре, сгорали ваши герои? Только ради чего они сгорали и почему вы это подавали как любовь? Почему они, эти ваши герои, – всамделишные бесы – так жаждали смерти, разве они видали её? Разве в этом смысл? И что вы вкладывали в человекобога? Вон они, выстаивают в очередях за мукой и спичками! Обманули вы нас! Если кто и был у вас настоящий и живой, так это старец Зосима! Так вы его, верно, где-нибудь подглядели! Такими полна русская земля!»

Быховский сощурился на заходящее солнце, закрылся рукою и вдруг вспомнил взрыв. Издалека прилетел тяжёлый германский снаряд. Быховский только-только выходил из блиндажа штаба полка и увидел, как снаряд упал в окоп, и прежде, чем поднялась дыбом земля, Быховский увидел, как на воздух полетели куски человеческих тел. Это было полтора месяца назад, и сейчас ему казалось, что они летят медленно и он различает, что вот летит босая нога, а рядом папаха и пустая уже шинель без одного рукава, а ещё рядом летит голова, и из неё впереди глаза… Быховский с силой тряхнул головой, он посмотрел на людей в тёплом желтеющем Симбирске, а увидел их же в залитом водою окопе и одновременно в промозглом, просквоженном сырыми ветрами, сумеречном Санкт-Петербурге, в достоевских дворах-колодцах, где он, сын обедневших дворян, сам квартировал и снимал угол, будучи студентом; где метались в поисках выхода из тёмной ловушки бронзовый Петр и взбесившийся балтийский ветер.

«Фу, ч-чёрт! – Быховский отмахнулся. – Вы, конечно, мессия и великий философ, но идите вы к чёрту, господин Достоевский, с вашей сладенькой смертью и мучительной любовью! Жаль, что вас самого не уморили в вашем мёртвом доме!»

Он с досадой стукнул в пол коляски шашкой, стоявшей у него между ног. Извозчик обернулся:

– Приехали, ваше благородие?

Быховский уставился на него:

– С ума сошёл, подлец? – Он таращил глаза, у извозчика была длинная писательская борода. И вдруг будто очнулся. – А где тут, братец, ресторация, чтоб попьяней да с девками? Знаешь? Получишь целковый!

– Как не знать, барин, ща, мигом! – просиял глазами извозчик, мужичок в поддёвке и картузе, встал на козлах, протянул кнутом лошадь от уха и до хвоста и, оглядываясь на Быховского и размахивая бородой, заорал: – Пошла-а, милая!

Документы

Начальнику Иркутского

Жандармского Управления полковнику Балабину Н.И.

исх. № 1285 от «3» сентября19 15г.

Многоуважаемый Николай Иванович!

Разрешите уведомить Вас о том, что по непроверенным данным в июне-июле сего 1914 года на станции Байкал Забайкальской железной дороги произошло изнасилование крестьянки села Лиственничное Иркутской губернии Четвертаковой (в девичестве Иволгина) Марии Ипатьевны, 1896 г. р., ур. ст. Мостовая, православной, работавшей поденщицей на ст. Байкал, двумя обер-офицерами, сопровождавшими маршевые роты (уточняющих данных, к сожалению, получить не удалось), от чего, по всей вероятности, указанная Четвертакова в положенные сроки родила ребенка.

Четвертакова М. И. является венчаной женой вахмистра 22-го драгунского Воскресенского полка кавалера Георгиевских медалей 2-й, 3-й и 4-й степеней Четвертакова Иннокентия Иванова.

В связи с настойчивой просьбой командира полка подполковника А. И. Вяземского прошу, по возможности, проверить сей факт на предмет проведения уголовного расследования и в случае его подтверждения установить виновных, если таковые обнаружатся.

Начальник контрразведочного отделения делопроизводства генарал-квартирмейстерства

Штаба Северного фронта

жандармский ротмистр Быховский М.Е.

Действующая армия.

Л. Троцкий

ТРАНШЕЯ

«Киевская мысль» № 261, 262,

20, 21 сентября 1915 г.

I

Несмотря на тяжёлую артиллерию, аэропланы, телефоны, прожекторы, в этой затяжной и неподвижной войне, ручные гранаты Густава-Адольфа и сапёрные работы Вобана дополняются, по меткой формуле «Figaro», нравами и картинами военного быта, почти что списанными с осады Трои.

Траншея тянется от Дюнкирхена до Бельфора. Она проползает по дюнам Фландрии, чернеющей полосой вьётся по меловым пространствам Шампани, змеится в сосновых лесах Вогезов – линией 800 километров. В этой щели скрывается французская армия, делающая усилия, чтобы устоять на месте. Французская траншея – не временный окоп, какие возводились не раз в разных местах и в разные моменты борьбы. Это решающая межа, малейшее передвижение которой в ту или другую сторону оплачивается неисчислимыми жертвами.

Когда затихает на секторе артиллерия, ничто не говорит о битве. Поле пустынно и мертво. Не видно солдат, не видно пушек. Ничто не говорит о том, что на этом небольшом пространстве идёт своими таинственными путями жизнь нескольких тысяч человек. В чёрных норах сидят, спят, едят, перевязывают раны, умирают; по кулуарам или в соседних кустах передвигаются с места на место, – на поверхности ничего не видно и не слышно. Траншейная война есть прежде всего кровавая игра в прятки. Война кротов, столь противная «галльскому темпераменту»…

«Отвратительная свалка в подземелье навязана нам немцем», – жалуется и теперь ещё подчас французская пресса. Но самобытность национального гения стерлась ещё в одной области: французы сидят в траншеях, как немцы, как русские, как итальянцы. Траншея оказалась могущественнее «галльского темперамента».

Многие месяцы стоит траншея. Если бы знать, что в ней придётся прожить так долго, её бы сразу оборудовали иначе… А может быть, и вовсе не хватило бы духу строить ее. Но предполагалось, что окопы – только пункты опоры для нового движения вперёд. Их подправляли, постепенно обстраивали: укрепляли столбами, насыпали парапет, совершенствовали и маскировали бойницы. На оборудование шло всё, что попадалось под руку: ствол дерева, ящик, мешки с землёй, шинель убитого немца… Солдаты почти разучились относиться к траншее как к временному убежищу. Они говорят о ней как раньше о границе Франции, только понятие фронта для них гораздо более содержательно, ибо в нём – год борьбы и страданий.

Жизнь в траншеях стоит посредине между жизнью на «квартирах» второй линии (cantonnements) и между прямым боевым столкновением, атакой. Траншея даёт солдату близкое соприкосновение с неприятелем. Даже когда нет вылазок, неприятель чувствуется непрерывно, в виде постоянной артиллерийской пальбы и ружейной стрельбы; часто слышатся немецкие голоса и шум подземных работ, иногда над парапетом подымается неприятельская голова, по вечерам раздаётся песня, нередко, особенно в разгар перестрелки или перед атакой, – ругательства и проклятия.

Траншея сразу подтягивает свежих солдат. Едва он перешёл из своей стоянки в непосредственную зону военной опасности, где над ним и вокруг него повизгивают пули, он вдруг подтягивается, его энергия самосохранения сосредоточивается, он стремится теснее примкнуть к своему отряду, строже соблюдает нормы дисциплины и порядка, которые предстоят перед ним теперь не как внешние, навязанные и произвольные установления, а как целесообразные приёмы для ограждения своей жизни от опасности. Дисциплина устанавливается сама собою и без трений.

«До сего момента, – рассказывает французский офицер о первом огненном крещении своего батальона, – я упрекал своих солдат в безразличии и непонимании важности положения. Но в эту ночь их глаза горят, все внимательны. Они выслушивают мои приказания, как голос оракула, одобряют их словами «да, да», несколько раз повторяемыми тихим голосом»… Что настроило их так? Общая идея? Нет, близкая опасность, первый контакт с немецким ядром. «Однажды, – рассказывает наблюдательный унтер-офицер, – мы отправились сменить людей в траншеях… Нам пришлось пройти пять километров. Люди шли кое-как, вразвалку, и непринуждённо болтали. Вдруг в стороне от нас упал снаряд. Немедленно же отряд остановился и после нескольких секунд ошеломления двинулся вперёд в превосходном порядке и в молчании, с лёгкой поспешностью, которая сказалась в том, что от обычного походного шага перешли к ритмическому».

Смена в траншеях обычно совершается ночью. Свежие войска иногда только наутро имеют возможность убедиться, как близки они от неприятеля и какой опасности подвергались на пути в траншею. Они сами изумлены, как удалось им избежать в этих условиях смерти, и задним числом испытывают острый прилив страха. Солдаты сразу преисполняются благодарностью по отношению к защитнице-пещере, наблюдая пули, которые бьются в парапет или свистят над их головами. Инстинкт самосохранения на первых порах совершенно подавляет другие, подчинённые жизненные инстинкты, в том числе потребность в комфорте. Если для сторонних посетителей жизнь в траншее представляется совершенно чудовищной, то в глазах солдата траншея возмещает все свои мрачные стороны тем, что даёт ему надёжное убежище.

В дальнейшем у солдата устанавливается по отношению к траншее большая фамильярность. Он смотрит на неё уже не только как на защиту, но и как на квартиру. Вместе с тем он становится требовательнее, он начинает свое новое водворение в ней после каждого отдыха с критики того состояния, в котором оставил помещение предшественник. Уже по пути в траншею начинаются догадки насчёт того, достаточно ли другая смена позаботилась о том, чтобы убрать следы своего пребывания в общем убежище. В полной силе проявляются при этом, как устанавливает уже цитированный нами L.M. Lahy, те трения, которые имеются между различными родами оружия. Горе, если артиллеристы занимают пехотную траншею: нет тогда конца издевательствам по адресу грязной пехтуры.

Обосновавшись, солдат хочет ориентироваться. Он стремится определить положение своей траншеи по отношению к неприятелю, соседство ее с другими траншеями, связь с тылом. После первых приливов страха он склонен переоценивать свою безопасность. Молодые солдаты норовят высунуть голову поверх парапета, чтобы получше осмотреться, и только окрики более опытных товарищей заставляют их держать себя в порядке. Смена за сменой, солдат приноравливается, узнаёт, что можно, чего нельзя, привыкает к местности, научается различать каждую на ней кочку, потому что из каждой кочки ему может грозить смертельная опасность. Малейшая перемена обманчивой поверхности теперь не ускользнёт от него. Но поле наблюдений убийственно однообразно. Страшная бритва войны сотни раз прошла вдоль линии траншей и срезала всё дочиста. Вот эта траншея находилась раньше в лесу. Ядра вырвали и искалечили большинство деревьев. Остальные были затем устранены людьми и употреблены на внутреннее оборудование траншеи. Дерево у окопов – опасность. Ударившись о него, ядро взрывается раньше срока и даёт неприятелю возможность точнее урегулировать прицел. Пуля, стукнувшись о ствол, убивает рикошетом. В конце концов вокруг каждой траншеи, которая долго находится под обстрелом, – а таковы все нынешние французские траншеи, – образуется угрюмая пустыня, и сквозь бойницы глаз всегда упирается в один и тот же пейзаж разрушения. «Мы опять в траншеях, – рассказывает в письме русский волонтёр, – и опять в центре наших позиций, т. е. над минами и под «крапуйо», как называют наши солдаты миненверферы. В сорока пяти – пятидесяти метрах от нас немцы. Кругом, в долинах и на горах, заманчиво богатая зелень, а на нашей позиции, как проклятой, ни единого живого кустика: камень, взрытая земля, ямы, пыль. А был городок. Ничего не осталось… И так повсюду».

II

Какая-нибудь сотня метров, иногда гораздо меньше, отделяет неприятельские рвы. Враги не видят друг друга почти никогда. Но отсюда следят по едва уловимым признакам за всем, что происходит там, знают все распорядки, даже малейшие привычки неприятельской траншеи. Необходимость приспособляться к незримому врагу заставляет распознавать его по его действиям. А какое главное действие врага? Стрельба. Один методически выпускает выстрел из своей бойницы каждые пять минут. Это – педант, без злобы, без определённого намерения вредить. Другой палит зря по парапету, не целясь и не считая зарядов. Третий сводит свои обязанности к минимуму, – его кредо самое спокойное, он посылает пулю, как редкий подарок. Четвёртый стреляет вкось, норовя убить рикошетом. У каждого своя манера и повадка. Этот злой и меткий стрелок, подстерегающий каждую тень, тот заведомый лентяй, или спортсмен, или шут… При смене эти исчезают, появляются новые, и опять начинается взаимное приспособление и распознавание. Снова смена – возвращаются старые знакомые.

Часовые бодрствуют на своих постах. Остальные заняты кто чем. Кто дремлет, кто шьёт, кто пишет… Эти подчищают кулуар; те играют в карты. В пещере пулемётчиков ювелир выделывает кольца, для которых медь и алюминий доставляются немецкими снарядами. Всё тихо, почти мирно. А между тем враг близок, гораздо ближе, чем можно подумать. Эта траншея была отнята у немцев. Она соединена со второй линией, куда теперь передвинулись немцы, поперечным кулуаром. Его забили посредине стеной из мешков с землёй. По одну сторону пограничной стены французский часовой, по другую – немецкий. Так стоят они, подстерегая дыхание друг друга. У обоих винтовка между колен, в обеих руках по ручной гранате и куча гранат на мешках, на уровне руки. Малейшее угрожающее движение с противной стороны – и адская музыка начнётся…

Враги-соседи живут одной жизнью, переживают общие события и одни и те же чувства. Неприятель приспособляется к той же глине или к тому же песку, страдает от того же дождя, задыхается от той же жары и вдыхает тот же запах трупа, разлагающегося посредине, между обоими рвами. В непрестанной борьбе они подражают друг другу: вводят перископ против перископа, гранаты против гранат, телефон против телефона и ведут навстречу друг другу минный ход, равно неуверенные, кому судьба сулит первым взлететь на воздух.

Но вот неожиданный при всей своей естественности факт, июньский ливень, врывается в жизнь обеих траншей и выгоняет солдат на поверхность. «10 июня, – пишет с фронта другой русский доброволец, – у нас затопило дождём траншеи. Залило все землянки; в самой траншее воды было по пояс, а в более низких местах – по горло. Людей вымыло на насыпь. У немцев та же история. Как бы в молчаливом соглашении ни те, ни другие не считали возможным открыть пальбу по удобным мишеням… Всё, что только можно было, пустили в дело для выкачивания воды. Мармиты, вёдра, сослужили свою службу. Составили цепь и начали на виду у немцев работу. Вода не убывает. Ищем причину. Оказывается, что выброшенная вода возвращается через кротовые норы в траншею. Наконец наладили, воду выкачали, вернулись на места, и – перестрелка возобновилась»…

Когда отряд долго занимает одну и ту же траншею, а неприятельский огонь не причиняет слишком больших опустошений, тогда жизнь в траншее устраивается, как в депо или в cantonnements: возобновляются перебранки, шутки, издевательства, которые должны заполнить пустоту сознания.

Ярким выражением замкнутой психической жизни является выработка особого языка: факт, который наблюдается в пансионах, казармах и тюрьмах. Известные факты и явления, новые или старые, предстают перед солдатами под их собственным траншейным углом зрения, и это свое особое отношение к факту требует закрепления в новом слове. Целый ряд таких слов уже перебросился из траншей в обиходную французскую речь и вошёл в литературный язык. Молодые солдаты последнего набора, как и столетие тому назад, называются Marie-Louise, по имени той австрийской принцессы, которая стала французской императрицей и требовала от сената призвать под знамёна набор 1814 года. Обстрелянные солдаты называются poilus. «Стариков-резервистов» с полуиронической лаской именуют peperes, нечто вроде папаши. Слово marmite, горшок, служит для обозначения больших неприятельских снарядов. Пушка в 75 миллиметров называется «Евгенией», а штык носит сладковатое имя: «Розалия»…

Утомлённое однообразием сознание отталкивает всякую постороннюю работу, которая грозит выбить его из того состояния неустойчивого равновесия, в котором оно держится. Солдаты как бы забывают в траншеях о своей профессии, редко вспоминают о семье и в большинстве уклоняются от выполнения всяких мелких ручных работ, для которых траншейная жизнь оставляет достаточно времени. Чтобы воспользоваться невольным досугом или имеющимся под руками материалом и дать выход своей творческой энергии в каких-нибудь поделках, нужны уже незаурядная воля или особо благоприятные условия.

Здесь, в траншее, очень мало думают об общих задачах войны и, хотя это может показаться парадоксом, меньше всего думают о враге. Неприятельская траншея, которая посылает смерть, как неприятельская пушка, которая бросает свои губительные обюсы, конечно, стоят перед солдатом всегда, приковывая его внимание. Но здесь дело идёт не о Германии, не о планах императора Вильгельма, не о немецком вывозе, не об историческом враге, – дело идет о кусках свинца или чугуна, которые несут гибель и от которых нужно спасаться, посылая чугун и свинец по направлению неприятельской траншеи. О неприятеле говорят более живо, когда ждут атаки или когда сами готовятся к ней, но как говорят? – в терминах физического столкновения.

Солдаты с напряжением ждут писем, с тревогой читают их, но после прочтения остаются всегда неудовлетворёнными. Письмо пробуждает полузабытые, крепко придавленные воспоминания, мысли и чувства и, порождая тревогу о другом мире, не даёт ей разрешения. Но траншея сейчас же заявляет о себе, подчиняет себе, – впечатление письма быстро изглаживается. Напрягая инстинкт самосохранения, траншея настраивает сознание эгоистически. Когда poilu думает о своих, он почти всегда слышит в своей душе припев: «Они там, а я здесь; я бьюсь за них, я защищаю их, я могу быть убитым»…

В конце года войны солдат стали отпускать с фронта на 4 дня в отпуск. Они покидают группами свой сектор и потом растекаются по родным местам. У окон вагона солдаты-крестьяне с жадностью глядят на колосящийся хлеб и толкуют об осенних работах. Траншея позади. Все говорят или думают о семье, предвосхищают чувство встречи, беспокоятся… Многое могло измениться за год… Но в семье, в родном селе или городе пермиссионеры (отпущенные на побывку), несмотря на радость встречи и безопасность, чувствуют себя не по себе. Между ними и домашней средой нет прежнего равновесия. Оборванный психический контакт не восстанавливается сразу. Рождается чувство неудовлетворённости, которое принимает у иных бурные и даже трагические формы. Были случаи, когда пермиссионеры уезжали до срока или стреляли в жену и себя… Четыре дня проходят скоро. В вагоне, на обратном пути, возвращающийся солдат встречает своих товарищей. Бегло делятся впечатлениями с побывки. Но мысль уже захвачена траншеей. Говорят о ней, вспоминают, предвидят. Замкнутая среда снова поглощает их психически, прежде ещё, чем они физически погрузились в неё.

Париж».

Октябрь

Иннокентий не спал только тогда, когда надо было идти своими ногами, к примеру по нужде, или в буфет, или бежать с чайником за кипятком. А когда спал, ему, особенно в первые дни, когда из Полоцка в санитарных поездах он стал добираться до Москвы, снились гул и дрожание, как будто бы кавалерийский полк лавой идёт в атаку. Только проехав Самару, уже за Волгой Иннокентий очнулся и обнаружил, что Россия осталась за спиной, а впереди Сибирь. И тогда он посчитал, он выехал из Полоцка девять дней назад.

В Полоцке помог сесть в поезд Клешня.

Из расположения полка в пригороде собрался ехать на пункт санитарного питания доктор Курашвили. Доктор с санитаром сели в двуколку, а Клешня напросился в возницы. Курашвили согласился взять и Четвертакова, и ехали вместе. Курашвили обрыдло седло и верховая езда, и вначале он уселся на облучок сам, а в пути между садами и избами заблудился, и тогда за вожжи взялся Клешня, и они всю дорогу разговаривали. Четвертаков как только сел, то сразу угнездился и задрых. Когда проснулся, вокруг стоял шум и гомон. Он приподнял полог и даже потряс головой, он давно не видел столько людей, которые двигаются в разные стороны, он привык, что все двигаются в одну.

Полоцк, прямоходная станция, с двумя путями – на восток и на запад и некоторым количеством боковых веток против вокзала, был полон одинаковыми эшелонами. С востока сюда приехали с пополнением, на восток уезжали с покалеченными. Четвертакову надо было на восток.

Он увидел Клешню, тот пробирался через хаос серых шинелей. Клешня одних обходил, другим кланялся, третьим помогал, если это была сестра милосердия, да ещё и молоденькая. Четвертаков издалека наблюдал за долговязым денщиком проснувшейся уже головой, но ещё без резкости в глазах.

Клешня протолкался.

– Слезайте, господин вахмистр, не мешкайте! Прямо щас уходит санитарный эшелон в Смоленск, а там до Москвы рукой подать!

Четвертаков схватил сидор и скатку и спрыгнул на землю.

– Просьбу имею, господин вахмистр, прошу не отказать, – сказал Клешня, оглянулся по сторонам и сунул в руки Четвертакова небольшой свёрток. – Это письмо и подарок моей маменьке и отчиму, а вот адрес.

Это был интерес Клешни, почему он и взялся помогать Четвертакову.

– Вон ваш эшелон, я договорился с санитарами, они возьмут вас в вагон, но им надо будет помочь, когда нужно. Согласны, господин вахмистр?

Иннокентий кивнул. Куда как? Не божеское это дело отказать, тем более если речь идет о раненых и увечных. Иннокентий, как только полк снимался с позиций и отпадала нужда кем-то командовать, вспоминал о том, что он вахмистр, тогда, когда к нему так обращались или он боковым зрением видел погоны на своих плечах.

Он взял свёрток и сунул в карман.

– Потом переложу, когда обустроюсь!

– Ну, не потеряйте, а мне пора! – откозырял Клешня и смешался с толпой.

Иннокентий стал оглядываться, Клешня показал на вагон, третий от паровоза.

На параллельных ветках стояли два одинаковых эшелона, разница между ними была лишь в том, что из одного сгружалось пополнение, а в другой загружали раненых. Было тесно и суетно. Иннокентий пошёл к вагону. Пока шёл, его толкали новобранцы, он не обращал внимания на их извинения и окрики офицеров. Офицеры смотрелись непривычно, как новенькие – с новыми лицами, новыми глазами и в новых одеждах. Пополнение выглядело старым. Но Иннокентий на этом не останавливался и проталкивался.

Раненые выглядели обычно, и смотреть на них было привычно, так выглядели все, кого выносили из боя и успевали довезти до полкового лазарета – широко раскрытые чумовые глаза, перекошенные болью рты, грязь и бурые пятна крови на одежде. Здесь ко всему добавились бинты и щетина, ею раненые успевали обрасти, пока их перевозили из полевых лазаретов в госпитали и эвакуационные пункты. Таковым был и прифронтовой Полоцк.

Иннокентий встал около вагона и ждал, когда потребуется его помощь. Рядом с ним лежали на носилках и стояли на костылях. Два нижних чина упёрлись в сходни, не давая им соскочить с порога вагона, по сходням поднимались ходячие, и на носилках заносились лежачие. Всем заправляли два санитара. Иннокентий посмотрел вперёд и оглянулся назад: первые два вагона были офицерские, классные, остальные – теплушки, с нарами внутри. Около каждого вагона мелькали по два санитара, и Четвертаков вздохнул спокойно, это был порядок.

– Ну что, братцы, помогу я вам?

– Помогите, господин вахмистр, ежли рук замарать не боитесь!

Иннокентий поплевал на ладони, растёр и ухватился за передние ручки носилок.

Когда погрузка была кончена, санитары нашли в углу место, и Иннокентий расположился на нижних нарах, раскатал шинель, бросил под голову сидор и улёгся. И заснул.

Проснулся оттого, что в вагоне ходили и громко стучали сапогами по деревянному полу. Он сел, потёр глаза и попытался вспомнить, где он. Дверь вагона была настежь откатана, и в широком проёме между спинами выходивших виднелся рассвет.

– Псков, приехали! – сказал один из санитаров. Он протолкался в угол к соседу Иннокентия. – Вам, господин вахмистр, куда дальше?

– Какой Псков? – спросил Иннокентий. – Почему Псков? А Смоленск?

– Какой Смоленск? Псков! – сказал санитар, через плечо подхватил руку раненого и помог тому встать. – Наш эшелон приехал из Смоленска.

Иннокентий выпятил губу и стал думать: «Какой Псков? А Смоленск? Клешня говорил, что в Смоленск!» И тут он понял, что Клешня в суматохе всё перепутал и, когда ему сказали « изСмоленска», он, видать, недослышал.

Иннокентию всё стало ясно, он чертыхнулся и начал скатывать шинель, накинул вещевой мешок, соскочил на землю и решил: «Ну, теперя я всё должен думать сам. Так вернее будет!»

Между путями в Пскове было так же, как в Полоцке, только чувствовалось, что народу тут больше. Иннокентий огляделся, увидел высокую водокачку и пошёл к ней. Народу за кипятком стояло много. Толпа шевелилась с чайниками в руках, маленький аккуратный немецкий трофейный чайник был и у Иннокентия, и он черепашьим шагом продвигался к крану, рядом с ним двигались военные и гражданские. Он подумал, что поскольку у него имеется проездной аттестат и, слава богу, отсутствует путаник Клешня, то ему надо найти коменданта.

Чайник, кружка, кипяток, щепотка чаю, два сухаря, вобла и огурец заняли не слишком много времени. Нужник был за крайними путями в виде траншеи вдоль рельс. Осталось только побриться, и Иннокентий пошёл к вокзалу.

Через час после пробуждения Иннокентий чувствовал себя сытым, чистым и бодрым и встал в очередь к коменданту станции.

– Мест нет! Господа военные, мест нет! – сказал железнодорожный чиновник, он вышел из двери к очереди из нижних чинов и унтер-офицеров. Иннокентий это услышал, постоял, увидел, как очередь начала мешаться в толпу, толпа перешёптывалась, поругивалась и сплёвывала на пол. Он ещё постоял и пошёл.

Он шёл по перрону без всякого понятия о том, что будет делать, что нужно делать. Опыт всего его прошлого ничего не подсказывал, что же требуется, чтобы оказаться в поезде, идущем в нужном направлении. На перроне было многолюдно и суетно, он проталкивался, его толкали, и так он дошёл до самого конца перрона. Там стояла группа легкораненых, они показались ему странными, ни на кого не похожими. Иннокентий остановился, стал на них смотреть и понял, что это военнопленные, человек 10–12, одетые в незнакомую военную форму, без ремней, но в погонах, точнее – в маленьких, не виданных им ранее погончиках. По виду он понял, что среди нижних чинов имеется один офицер, на нём были красные рейтузы и золотые галуны. Ещё у владельца красных рейтуз было особенное чистое белое лицо, усики, презрительные глаза и стойка, вокруг которой было пусто – другие военнопленные держались от него стороной. Все курили вместе, а этот курил один.

«Ахвицер! – со вздохом понял Инокентий и огорчился. – Они всегда такие, как гусаки среди петухов». Он уже стал сходить с перрона на пути и увидел между этими непонятно откуда взявшимися ранеными военнопленными женскую фигуру в белой косынке с красным крестиком сестры милосердия. На женщине была надета простая одежда. Женщина сидела на чемодане, руки держала на коленях, будто кого-то уже очень долго ждёт, по всему казалось, что на ней должен быть обычный бабий платок, а вместо этого была белая косынка с красным крестиком на лбу. Рядом на корточках сидел военнопленный, сидел так близко, как будто они были близкие знакомые.

Иннокентий отвернулся, забыл о них и пошёл искать, пока сам не очень понимая что. Он остановился прикурить, отвернулся от ветра и снова увидел эту женщину – сестру милосердия, она показалась ему очень молодой и очень красивой. Он прикурил и пошёл.

Он снова увидел санитаров, с которыми приехал, те на носилках переносили человека в бинтах, по самую шею закрытого шинелью, и пошёл к ним. Они тоже увидели Четвертакова, остановились передохнуть и опустили носилки. Не зная, что делать, он спросил:

– Куда направляетесь, братцы?

Санитары друг у друга прикурили, и тот, который шёл первым, сказал:

– На Тверь.

– А это далеко от Москвы?

– Близко, почти Москва!

И тут Иннокентий понял, что он искал.

– Братцы, а я могу с вами на Тверь?

– Мы, господин вахмистр, – ответил первый, – на сей раз повезём самых тяжёлых, которые сами уже не могут…

– А я вам в помощь, а? – попросил Иннокентий.

– Ну что ж, – ответил санитар, – ежли в помощь… – Он обернулся к своему товарищу: – Найдём место господину вахмистру?

Второй санитар заслюнявил цигарку, положил её в карман серого, когда-то белого халата, и оба наклонились к ручкам носилок.

– Полезайте, коли так! – прокряхтели они.

Иннокентий обрадовался.

– А у меня и припас есть! – сказал он.

– У нас у самих припасу довольно, только вот ежели табачку!..

– А где тута?.. – спохватился Четвертаков.

– А на площади, поперед станцией, тама бабы торгуют, тока дорого!

– Это ничего, што дорого…

– Тока мы скоро отходим, не опоздайте…

– Я мигом! – сказал Иннокентий и повернулся бежать через рельсы.

Он снова миновал военнопленных, те стояли на прежнем месте и почти что в тех же позах, и он поймал взглядом странную, как ему показалось, сестру милосердия. Она сняла косынку и поправляла волосы, она была очень красивая и очень молодая, почти девочка.

«Красивая! – мелькнуло в голове Четвертакова, но надо было бежать. – На обратном пути ишо погляжу! Прямо-таки – царь-девица!» Он выскочил на площадь, нашёл торговок, купил фунт табаку за немалые деньги, но это было всё равно дешевле, чем билет в третий класс. Когда на обратном пути пробегал мимо того места, где были военнопленные, там уже стояли другие люди.

Все эшелоны похожи друг на друга, не двигались, а один тронулся. Иннокентий увидел, что из теплушки высунулся знакомый санитар и махал рукой, Иннокентий наддал, и санитар помог влезть в вагон на ходу.

– Сами-то откуда будете? – спросил санитар, накручивая большую козью ножку из Кешкиного табака.

Разговор начал склеиваться, когда от Пскова отъехали уже далеко.

В вагоне стоял смрад. Тяжёлые раненые в старых бинтах лежали на двухъярусных нарах, иные как мёртвые, другие стонали и метались. Санитары их укладывали, перекладывали, на ком могли, меняли повязки и негодные, с пятнами засохшей крови, складывали в мешок у двери, иногда на несколько минут откатывали дверь и проветривали, но становилось холодно и дуло, они закрывали дверь, и тогда опять становилось смрадно. Кешка, как мог, помогал, таскал, поддерживал, носил и тоже складывал мотки грязных бинтов, давал напиться воды; раненых, которые были в сознании, почти не было. Потом поезд разогнался, всё успокоилось, и санитары сели покурить, и Кешка с ними.

– С Байкала! – ответил Кешка.

– Ух ты! Это где же такое?

Сами санитары оказались один костромской, один из Липецка. Санитары ничего не знали про Байкал, кроме слов известной разбойничьей песни, а Кешке были неведомы ни Кострома, ни Липецк, одни только названия. Разговор бы и дальше склеивался, Кешке было интересно про те города, в которых он не бывал, но его начал одолевать сон, санитары это увидели и сами стали располагаться на ночлег.

Ночью спалось плохо. Эшелон часто останавливался и подолгу стоял на перегонах. Его накрывала тишина, и вдруг мимо со свистом проносился встречный поезд, и тогда эшелон вздрагивал, начинал раскачиваться и разгонялся сам, но ненадолго, потом снова часами стоял.

В Тверь приехали, когда солнце было уже высоко. Кешка помог вынести умерших ночью, их положили в ряд прямо на землю, укрыли с головой их же шинелями и простынями, и Кешка распрощался.

Вокзал был полон, негде упасть яблоку. Кешка встал в очередь к коменданту, очередь не двигалась, он присел, прислонился к стене и задремал.

«Патруль», – вдруг услышал он шёпот в самое ухо и почувствовал толчок.

«Ух ты! – сквозь сон подумал он и тут же подумал ещё: – Ну, патруль, ну и чё, у меня все бумаги справные… – Но глаза приоткрыл и сам себе не поверил: раздвигая руками толпившихся людей, во главе двух нижних чинов с повязками на рукавах, винтовками за плечами и примкнутыми штыками проталкивался вахмистр Жамин. Кешка открыл рот. – Вот те на!» – подумал он и почему-то почувствовал себя очень неуютно.

Жамин медленно двигался, внимательно оглядывал публику, кого-то выискивал глазами. Навстречу ему так же медленно двигался ещё один патруль, офицерский, из двух прапорщиков, во главе со штабс-капитаном.

Жамин протиснулся к какому-то солдату и стал смотреть его документы, обернулся к сопровождающим, кивнул на солдата, и один из сопровождающих повёл того к выходу. Документы задержанного Жамин засунул за обшлаг. Кешка смотрел на бывшего однополчанина во все глаза. На Жамине была новенькая шинель, сидевшая на нём как только что с иголочки от лучшего портного; ярко-синие погоны с чёрной выпушкой и серебряным галуном; фуражка с двумя заломами – справа от кокарды и слева от кокарды; в ремнях и в кавалерийской опояске, на которой висели шашка и кобура с торчащей револьверной ручкой и свисающим кожаным шнуром. Вот Жамин задержал ещё одного солдата, сдал его другому сопровождающему и остался один. Он стал оглядывать зал ожидания, и почему-то Иннокентий понял – на Жамине, скорее всего, офицерские кавалерийские высокие сапоги глянцевого блеска. Грудь Жамина украшали две серебряные Георгиевские медали, одна – с бантом. Четвертаков помнил, что это за июльские бои в окрестностях Ковно.

Иннокентий снизу вверх посмотрел на очередь, за всё то время, что он просидел на корточках в ожидании и уснул, очередь нисколько не продвинулась, и тогда он вспомнил совет денщика Клешни: «Дуйте, господин вахмистр, на санитарных, канфорту меньше, а скорости больше!» Он встал и начал пробираться к выходу.

Жамин в это время проталкивался к офицерскому патрулю, он был занят собой, раздвигал толпу, ступал с осторожностью, как понял Четвертаков, чтобы не оттоптали сапог, и в один момент вышел на открытое место, и Четвертаков увидел, что сапоги на Жамине блестят ярче отражающих артиллерийские вспышки в ночной темноте зеркал.

Иннокентий вышел на воздух. Воздух доходил до самых небесных высот и был прозрачным и свежим. Кешка поправил на плечах скатку и вещмешок, мысленно перекрестил Жамина, пожелал ему бога в помощь и направился через пути.

Четвертакову был дан отпуск на 10 суток без учёта дороги. Когда отец Илларион так поставил вопрос перед Вяземским, Аркадий Иванович даже не знал, что ответить. Такого в его военной практике ещё не случалось. Огромность империи ещё не была освоена даже на уровне ощущений. Единственное, что придумали военные господа, это то, что призывники из Сибири, из Забайкалья и с Дальнего Востока, жители этих далёких мест служили дома в составе Сибирских стрелковых дивизий. Поэтому вопрос, сформулированный отцом Илларионом, пока что находился в плоскости толков и рассуждений. Но отец Илларион нашёл себе союзников, ими оказался весь командный состав полка. Офицеры особо не высказывались, не позволяли традиции, но на конкретный вопрос отвечали положительно и без тени сомнений. Особо горячим союзником отца Иллариона оказался корнет Кудринский. Он считал Четвертакова своим спасителем. Доктор Курашвили тоже был на их стороне, они с отцом Илларионом приводили Кудринского в чувство, после того как его вынес Щелчок, а вывел с поля боя Четвертаков при свидетелях, тот же ротмистр Дрок. Все мнения собрал адъютант Щербаков и суммировал Вяземскому. И тогда вопрос был решён. Вяземский спросил офицеров только об одном, сколько суток требуется на дорогу до Иркутска в один конец, но точного ответа не получил. Из присутствующих единственный ротмистр Дрок в свое время преодолел весь Великий Сибирский путь до самой его восточной окраины, но это было, когда в 1904 году воевали с японцами. Тогда дорога от Санкт-Петербурга до Харбина занимала три недели. Сообщаться со штабами на эту тему было рискованно, могли и запретить, и тогда Вяземский воспользовался личной встречей с генералом Казнаковым, тот подписал бумагу и обещал заручиться согласием Алексеева или, на худой конец, Пустовойтенко. Срок самого отпуска, без учёта дороги, исчислялся с того момента, когда Четвертаков явится к иркутскому воинскому начальнику и то же самое сделает на обратном пути. Казнакову Вяземский положил на стол наградное представление на солдатского золотого Георгия. Награду Четвертаков заслужил, а в случае её утверждения в штабе фронта в Иркутск должна была быть отправлена телеграмма с просьбой о вручении, когда явится. Это чтобы у тылового начальника не взыграл административный зуд. Вот так снарядили Четвертакова в дальнюю дорогу, только в обозе оказалось мало табаку.

Ещё корнет Кудринский надавил и заставил Иннокентия взять сто рублей ассигнациями, дал адрес своего дядьки в Алапаевске и обязал отбить ему телеграмму из Перми.

Кудринский, после того чудесного спасения, стал сторониться вахмистра, стал с ним официальным. Четвертаков это видел, это его не трогало и не волновало, а вот с отцом Илларионом вышел особый разговор.

– Вам, Иннокентий, разрешили отпуск.

Слух от офицерских денщиков об отпуске до Четвертакова уже дошёл. Он не знал, как быть, радоваться или… Одно время он перестал думать о беде, было много боёв, и мысли придавливало общим гнётом войны. В один момент по полку прокатился слух, что уехал Жамин, но о нём скоро забыли, и про слух и про Жамина. Без Жамина стало вольнее дышать, только кроме Вяземского и нескольких опытных офицеров, никто не понимал, что многие остались в живых благодаря строгости и жестокости злобного вахмистра.

О возможности поездки домой Иннокентий старался не думать, потому что какой бы ни была длинной дорога, а в конце её, как ему виделось, стояла Марья с дитём на руках. Эта мысль давила туго, как выпущенная кишка, если её наматывать на кулак. И Иннокентий сжимал кулаки.

Отец Илларион выполнил обещание и написал письмо отцу Василию, но прочитать не дал. Почему, Четвертаков не понял, а спрашивать не стал, у него была своя гордость. В какой-то момент он даже пожалел, что обо всём рассказал батюшке, потому как позор жены ложился и на него. Сомнение было только одно: а вдруг слух не верный, а вдруг напраслина и ничего такого не было? Но оставалась в душе тревога, и приказ о разрешенном отпуске Четвертаков принял с тяжёлым сердцем. И мелькнула мысль: «А убили бы меня, и нету никакого позору!»

Иннокентия Четвертакова забрали в армию после Покрова 1913 года вместо его старшего брата, утонувшего летом на рыбалке вместе с отцом и матерью. Кешка только успел жениться. Но так решил сход. Кешку, самого удачливого рыбака и охотника, в округе невзлюбили за то, что взял невесту с того берега, и ещё за то, что по всему восточному берегу Байкала она считалась самой красивой: белая, в теле, с синими и огромными, как Байкал, глазами и смирная. Иннокентию её сосватал Мишка Лапыга, по прозвищу Гуран. Они по всю зиму и не один год охотились на Хамар-Дабанском хребте, а потом рыбачили в устье Селенги и на острове Ольхон в бурятском стойбище Хужир. Буряты привечали Мишку Гурана за умение травами лечить многие хвори и помогали на промысле. Мишка слыл богатым, да таким, что добыток возил продавать не иначе как в Иркутск. Там покупал свинец, порох, весь огненный припас. Это он привёз Иннокентия свататься к Марьиной семье. Те поначалу встали на дыбки, мол, пошто нам нужен с другого берега, у нас и своих женихов доволя, мы семейские! Но слава шла следом за Иннокентием, и семья согласилась. Свадьбу гуляли сначала в Мантурихе, а потом в Листвянке. В Листвянке свадьба была пьяная и с дракой. Дрались с рабочими со станции Байкал. Те на лодках переплыли через Ангару с единственной целью – поглядеть на красавицу. А дрались просто так, потому что чужие. Правда, Мишка Гуран увидел, что один не дерётся, а стоит в стороне и покуривает. Мишка узнал его, это был брат земляка с того берега, что женихался к Марье, получалось так, что Кешкин завистник.

А разговор с отцом Илларионом и вправду был странный.

Отец Илларион показал Кешке письмо к отцу Василию, по всей форме заклеенное в конверт, с адресом и маркой и сказал:

– Я с отцом Василием поговорю по-свойски. А вы, Иннокентий, если будет позволено, езжайте и решайте свои дела и ни о чём не заботьтесь. Письмо придёт раньше, чем вы доберётесь. И не забудьте купить жене гостинцев.

И всё. И весь разговор.

Кешка постоял, отец Илларион похлопал его по плечу и только повторил:

– Ни о чём не заботьтесь! Только решайте свои дела по-божески!

А как решать, не сказал!

И это «как» стало для Иннокентия пропастью, не хуже байкальской щели, только в Байкале много воды, рыбы и другой всякой живности, а в душе у Иннокентия – пустота.

Из Твери он приехал в Москву, и будто его ошпарили. Бабье лето в столице стояло сухое и пыльное, тьма народу и суета не хуже, чем в атаке. Он половину дня искал эту Поварскую, нашёл: и мать и отчим денщика Павлинова встретили его не хуже родного. Мать Павлинова, маленькая полная старушка, как будто не она родила долговязого Клешню, плакала и сморкалась в концы платка, пока накрывала на стол. Они с отчимом оставили Иннокентия ночевать, а наутро отвезли на Казанский вокзал, и отчим, только ему ведомыми путями, помог купить билет в третий класс.

Иннокентий ехал и думал. И чем дальше он был от фронта и ближе к Сибири, тем больше ему хотелось обратно.

Он любил свою Марью, с её голубыми глазами, большими, как Байкал, любил крепко и за глаза, и за стать, и за покладистый характер. И начали они жить ладно, и всё было хорошо… Но если этот позор подтвердится… Дальше в его голову приходила тупая нуда, и он понял, что прежде, чем встретиться с женой и отцом Василием, надо повидаться с Мишкой Лапыгой. Значит, надо торопиться, ведь Мишка живёт аж на том берегу, а ещё – не в тайге ли он будет? И Иннокентий решил нигде не задерживаться и ничего не писать из Перми дядьке корнета Кудринского.

А про наказ отца Иллариона думал: «Гостинцев! Как же? Куплю я ей гостинцев!»

* * *

Малка ждала своего часа и присматривалась.

Рядом с пыльной дорогой, по которой Барановские ехали на телегах вместе со всеми, а чаще неделями стояли при охране, проходила, то отдаляясь, то приближаясь, железная дорога, и по этой дороге шли поезда.

Она видела, что большинство поездов составлены из коричневых теплушек с открытыми настежь дверями и в дверях сидят, свесив ноги, и стоят русские soldaten-zołnierze и курят. Малка наблюдала. Малка видела, что взгляды на неё Ривки становятся всё колючее, Ривка грубила и задирала Малку так, как будто бы и не собиралась становиться её двоюродной свекровью. И Малка уверилась, что Ривка, скорее всего, уготовила ей другую судьбу – согнанные с места еврейские семьи продвигались на восток через еврейские местечки и города, и Малка слышала их названия: Витебск, Минск, Смоленск и другие. Она сообразила, что это те места, где согнанные с нажитых мест евреи стали бы останавливаться, задерживаться, растворяться среди многочисленных родственников, и в них жили родственники Барановских, и тогда Ривка получила бы над Малкой полную власть. И она решилась.

Без чемодана она могла бы сбежать и так, и пеструшка стала бы ей ни к чему, не будет же она отрывать ей голову, чистить перья и есть сырой. Но без чемодана было никак, и тогда она ночью выползла из-под телеги, взяла чемодан и пошла в ту сторону, где шумела железная дорога.

Ещё пока ехали на телегах, особенно когда близко к путям, она видела, что поезда из Польши идут с ранеными. Поезда часто стояли на разъездах, пропуская встречные, из вагонов выходили врачи в белых халатах и сёстры милосердия, врачи курили, а сёстры милосердия, если рядом с эшелоном оказывалась вода, старались что-то успеть постирать. Тогда они вытаскивали большие чаны и стирали коричневые грязные тряпки, а потом их, как могли, развешивали и срывали ещё мокрыми, если гудел паровоз и начинали кричать врачи. Малка поняла, что сёстры стирают бинты и простыни, испачканные кровью раненых.

Она приготовила хлеб, несколько луковиц и пошла в ночь. Чемодан был по руке – она уже привыкла – и не слишком оттягивал. Ошибиться было трудно, железная дорога шумела, не прекращая, а дорожка через лес вывела её на окраину большого села или маленького городка.

Она пришла на станцию и увидела название Лида. Она присела на чемодан и стала смотреть, что происходит на путях. Происходило всё то же: сёстры милосердия стирали бинты и простыни. Рядом с большой башней, из которой торчала длинная труба и лилась горячая вода, сёстры устроили большую стирку. Малка пошла к ним. На путях стоял эшелон без паровоза.

Малка подошла к корытам и поставила чемодан.

– Ты откуда, милая? – спросила её сестра милосердия, женщина в возрасте Ривки.

Малка решила, что она не будет ничего выдумывать, представлять себя, к примеру, немой или ещё какой-нибудь увечной, и ответила: «Польска, юдэ, бежать, кушать!» Всё-таки она уже много знала по-русски.

Сестра посмотрела на неё, покачала головой, и тогда Малка до локтей закатала рукава, сняла платок, повязала его через талию и тряхнула волосами. К сестре милосердия присоединилась другая сестра и стала смотреть. Малка подошла к корыту, взяла много бинтов, стала их полоскать и выкручивать. Вода текла грязная, тогда она выжатые бинты положила поперёк чемодана, вылила из корыта коричневую воду и пошла к трубе. За свой чемодан она не боялась. Она вернулась с полным тяжёлым корытом, около её чемодана уже стояли три сестры милосердия, они наблюдали. Малка поставила корыто на землю, положила в воду бинты, распрямилась и стала убирать длинные волосы. Одна из сестёр, самая молодая, достала из кармана ленту и помогла заплести косу, а другая протянула белую косынку, и тогда первая сказала:

– Вот что, дорогие мои, такую красавицу нельзя бросить на дороге, погибнет, пускай помогает.

И Малка стала помогать.

В этот день поезд поехал куда-то в противоположную сторону от заходящего солнца. Малка делала тяжёлую работу вместе с остальными. Дальше поезд оказался в Полоцке, потом в Витебске. В Витебске её привели к какому-то серьёзному немолодому военному, он задавал ей вопросы по-польски, по-русски и по-немецки. По-немецки она всё понимала и на все вопросы ответила, только скрыла про своих родителей. Тогда военный позвал её с собой, долго водил между эшелонами и наконец подвёл к одному. Рядом с вагонами было много раненых в незнакомой Малке форме, и они все говорили по-немецки.

Военный сказал ей «стойте здесь», пошёл вдоль эшелона и вернулся с мужчиной в белом халате, поверх которого была накинута нерусская шинель.

– Вам для ваших раненых не хватает сестёр милосердия, – сказал он по-немецки.

– Да! – ответил мужчина, тоже по-немецки.

– Отдаю вам вот её, вы сможете с ней объясняться, она вас поймёт и будет помогать, только не обижайте.

– А сколько ей лет? У неё есть документы? – спросил мужчина.

– Сколько вам лет? – спросил военный.

– Пятнадцать, – спокойно соврала Малка. Она всё поняла, она попала в санитарный поезд к военнопленным, и мужчина в белом халате врач и тоже военнопленный, поэтому на нём была не серая шинель русского, а какая-то голубоватая, и он говорил по-немецки с акцентом.

– А вы можете ей выдать какую-нибудь бумагу? – спросил врач.

– Бумагу, – задумчиво произнёс русский, – бумагу. Ладно, что-нибудь придумаем. – И обратился к Малке: – Идите за мной.

Они вернулись в кабинет к военному, тот долго на столе перебирал бумаги, потом спросил:

– Как вас зовут, повторите.

– Малка.

Военный подумал, потом взял ручку, стал писать и написанное повторял вслух:

– Малка, полное – Амалия! Фамилия?

– Барановска, – уверенно произнесла Малка.

– Так и запишем! – сказал военный, потом что-то писал ещё, потом поднялся, Малка поднялась за ним, и они вернулись к эшелону с ранеными военнопленными.

– Вот, пожалуйста, это Амалия Барановская, а это её бумага. Только не обижайте!

– А что в чемодане? – спросил доктор.

– Одежда, – ответила Малка. – Показать?

Но доктор махнул рукой, а русский ухмыльнулся.

И Малка Рихтер стала Амалией Барановской.

Её какое-то время не знали, куда пристроить – весь медицинский персонал эшелона были трое мужчин – врач и два санитара.

Поезд продвигался на восток медленно, с долгими стоянками на запасных путях, он был третьестепенным после эшелонов с пополнением и русскими ранеными. Сначала Малке, то есть Амалии отвели угол в вагоне с офицерами, и она стала ловить на себе жадные взгляды, но главный врач тоже ловил эти взгляды и сам, будучи в возрасте отца, чувствовал себя ответственным. В конце концов Амалия оказалась в вагоне с медикаментами и перевязочными материалами наполовину, а наполовину с мешками с мукой и крупой. Однако и туда часто стали заглядывать, и не всегда за едой. Амалия вела себя храбро и старалась выглядеть независимой. Когда ехали, всё шло хорошо, а стоянки были мучительными. Тогда приходилось выходить, таскать ворохи грязных бинтов, повезло, что не было простыней, мокрые, они были тяжёлые; носить воду, греть в большом чане, в конце концов, стирать и моментально образовывалась куча помощников. Доктор внимательно следил, а Амалия наглухо повязывалась платком, туго так, чтобы не выбился ни единый волос, и тогда оставались только глаза. До Пскова ехали неделю, и всё это время она чувствовала внимание к себе венгерского поручика Матиаша Бенеша, он ей так представился. У него была пустяковая рана в плечо навылет, поэтому он держал подвязанную правую руку под коротенькой смешной курточкой, ушитой витыми золотыми шнурами. Доктор уже несколько раз разговаривал с ним, но Бенеш проявлял упрямство и при каждом случае пытался завести с Амалией разговор. А она утыкалась в корыто и стирала, не поднимая головы. Мадьяр, как и русских, она тоже не знала, а он смотрел на неё то маслеными глазами от влюбленности, то злыми и подкручивал чёрные усики. Ещё на нём были красные штаны с галунами.

Малку стала пугать её красота.

Раненые военнопленные оказались из австрийской армии, и Амалия услышала много языков, на которых они между собою говорили. Говорили по-польски, на каком-то не очень понятном языке, но похожем на польский, говорили на немецком, а ещё на венгерском. Венгерский ей продемонстрировал Бенеш, он прекрасно говорил по-немецки и по-немецки утверждал, что самый красивый язык на свете – мадьярский, и даже пел, песни были тоже красивые. И Амалии стало страшно: в разноплемённом обществе, в котором она оказалась, она одна не молилась Иисусу Христу. И тогда она ещё больше возненавидела русских. И Петю.

Во время остановок вокруг неё постоянно ошивались. Они уже видели её красивое лицо, и было бесполезно закрывать его платком. Они подходили, шутили, заигрывали, Амалия отмалчивалась, тогда они отходили, курили, и такая очередь вокруг того места, где она что-то делала, была похожа на карусель. Только она заметила, что один военнопленный, тоже, как и Бенеш, легкораненый, смотрит на неё, но не подходит, а только молчит и курит. Он был не похож на остальных тем, что не пытался красоваться и заигрывать, и у него были умные глаза, и сегодня она улучила момент и подошла сама.

– Как тебя зовут? – спросила она по-немецки.

– Меня зовут Барух Кюнеман, – ответил он по-еврейски, пронзительно глядя на неё. – А тебя зовут Малка?

Амалия секунду, даже меньше думала: упорствовать ей по-немецки или сдаться по-еврейски.

– Да, – сдалась она по-еврейски.

– А знаешь, как тебя зовут все эти? – Он кивнул в сторону эшелона.

– Нет, – ответила Малка.

– Они тебя зовут Амалия Полячка!

– Ну и что? – спросила Малка.

– Ничего, – пожал плечами Барух, и Малка увидела, как его глаза потеплели.

– А куда мы едем? – спросила Малка.

– Ты беременная? – вдруг спросил Барух.

Малка опустила глаза.

– А вы откуда знаете?

– Ты это скрываешь и носишь слишком свободное платье, но походку-то куда денешь?

Малка смотрела на него.

– Моя мать, – сказал Барух, – рожала подряд одного за другим, а я был старший и всегда знал, когда она беременная.

Малка не знала, что сказать, и тогда Барух спросил:

– Ты хочешь этого ребенка?

Малка замотала головой.

– Тогда много работай, тяжело работай.

Малка отвернулась, Барух поднялся, они пошли к её вагону, и Малка спросила снова:

– А куда нас везут?

– Нас – пока не знаю, а тебе куда? – спросил он, и Малка рассказала ему свою историю. Не сразу, не всю, но до Симбирска, куда они добирались ещё целый месяц и где военнопленных определили в лагерь и вместе со всеми Баруха, – рассказала всю.

* * *

Иннокентий уже никуда не хотел, но поезда упорно везли его на восток.

Как ему хорошо было в полку. И как неуютно и неудобно сейчас.

Он ехал уже три недели, пересёк Волгу, дальше поезда прогрохотали через мосты других каких-то больших и малых рек, миновали низкие горы, широкие степи, но ничего в общем-то не менялось.

Он почти не истратил денег, хотя на всё выросли цены.

И чем ближе он подъезжал к Иркутску, тем чаще и явственнее перед ним представала Марья, непременно с дитём на руках, и тем сильнее сопротивлялась его душа тому, что должно произойти впереди. Сам себе он казался рыбой, которую подцепили на крючок и тянут из глубины Байкала из воды, туда, где воздух, и он знал, что умрёт, как только пересечёт границу воды – это он в полку, и воздуха – это он дома.

Глядя в окно, он думал о сложном: «Сразу убить или…» И тут начиналось: «А как не сразу? Пожить, что ли, немного, а потом убить? А немного – это сколько, день, два? И как убить?» Ну, в этом сложности не было, ударить хорошенько, думал он и вспоминал разговор с отцом Илларионом в конюшне, они тогда говорили о рыбалке, и отец Илларион повторял это своё «для большего разнообразия» и ещё, мол, если жена всё кормит пшёнкой да пшёнкой, а хочется рыбки… А Кешка тогда ему на вопрос: «Что бы вы в этом случае сделали?» – ответил: «Дал бы в ухо!», а отец Илларион сказал, что, мол, драться плохо! А как не драться? И тут мозги у Кешки съезжали набекрень, затихали, и он снова смотрел на проплывающий за окном пейзаж «для пущего разнообразия». И ещё! Как звон от давно ударившего колокола, в голове не стихал завет батюшки: «Решайте свои дела по-божески! И не забудьте купить жене гостинцев». И на Иннокентия накатывала тоска и злоба, и он устал.

Вагоны медленно катили через Черемхово. Крестьянская семья, сидевшая напротив, зашевелилась, им надо было сходить, они приехали. Крестьянин, глядя на медали, звал Четвертакова «ваше благородие», Кешка казался ему большим военным начальником, и, когда в Красноярске они сели и устраивались на лавке напротив, крестьянин никак не мог решиться присесть, пока хозяйка не потянула его за кафтан. «Сам», так хозяйка звала своего супруга, и она ехали к брату «самого», недавно устроившемуся на угольных копях. «Сам» – мужик лет под пятьдесят, жаловался, что, мол, младший братуха захотел зашибить лёгкую деньгу, бросил землю, так мало что землю, так он ещё и свою семью с тремя ртами оставил, «покуда не обустроится». Поэтому они едут посмотреть, чем занимается «братуха», как живёт, когда обустроится и когда заберёт лишние рты. Кешка слушал вполуха, ему было непонятно, что этот мужик делит со своим младшим братом. Года три, что ли, назад Кешка был на угольных копях, через которые они сейчас проезжали, и видел труд угольщиков и тогда подумал, что не приведи господь тут оказаться – ни света, ни воздуха!

Кешка поглядывал на хозяйку. Та сидела такая вся как заварной чайник, нахлобученный сверху баней, лоскутной прихваткой; в трёх платках и в крытой плюшем ватной кацавейке, хотя в вагоне было жарко, накурено, не проветривали; и лузгала тыквенные семечки – шелуха накапливалась у ней на подбородке и отваливалась, когда накапливалось уже с кулак. Тогда хозяйка сбрасывала шелуху на грудь, на кацавейку, с кацавейки на юбку, потом на пол и ногой в катанке зашаркивала шелуху под полку. И молчала. И зыркала. По тому, как она зыркала и как молчала, Кешка понял: хозяйка баба-сволочь. И ему стало жаль «младшего братуху», он был на его стороне и даже стал переживать, чтобы семья «братухи» поскорее перебралась жить к нему на копи. «Сам» был своей половине под стать.

– Вы, значится, ваше благородие, наших напитков ить наверняка пить не буите, вы ить благородные напитки пиёте, поскоку кавалер? А мы, значить, из картопли гоним, значить, сивуху, чистой воды, сучёк по-нашему прозывается! Значить, не буите?!

После этих слов каждый раз, не дождавшись ответа, «сам» доставал из мешка тёмную бутылочку из-под городского пива, зубами «вынал» тряпочную пробку, хозяйка лупила для него на закуску калёное яйцо, «сам» наливал в гранёный стакашек, который держал в кармане кожуха, всё это они делали, прикрываясь рукавами, и он выпивал. А ещё хозяйка подставляла ему ладошку с чутком соли, и «сам» тыкал яйцом, потом хозяйка убирала руку куда-то за спину, и в ладошке уже не оказывалось соли, только она начинала тереть ладошку об коленку.

Соседи напротив мешали Кешке, он слушал их и смотрел в окно. А «сам», не прекращая, гуторил про всё: про германца, которому надобно навалять по первое число, тем паче ежли он произошёл от «облезяны», про губернатора-заступника, про кровопийц акцизных, про лесного объездчика, тому доставалось больше всех, про картошку, про пудового налима, про худую жилку, на которую этого налима не «вытащышь», про сети, гниющие, «ежли без просушки…».

«А это как – без просушки?» – смотрел в окно, слушал и думал про себя Кешка, а в глазах перед ним представала Марья…

Шевелился сидевший рядом сосед. Как только «сам» доставал бутылочку, а хозяйка начинала лупить яйцо и «вынала» соль, сосед закручивал самосад и курил. Дым от самосада несколько перебивал запах сивухи и как-то сдабривал атмосферу. Иногда, когда «сам» начинал особенно выругивать лесного объездчика, сосед толкал Кешку локтем и хмыкал. Сосед был верзила, ночью он сел на станции Нижнеудинск и с самого утра, проснувшись, ухмылялся на соседей напротив, которых в ухо Кешке называл кержаками.

В Черемхове «сам» и хозяйка сошли, они долго кланялись «их благородию», хозяйка недобро зыркала на слесаря, верзила оказался слесарем из Иркутского паровозного депо, и они пятились со словами: «Бог в помощь! Бог вам в помощь!»

Слесарь представился Петром Петровичем Егорычевым и говорил про них:

– Кержаки! С западу приехали, переселенцы, цельными сёлами! Оне все такия! Дуля в кармане! Тока, видать, братуха у «самого»-то – выродок, потому и ушёл на копи… Што ль, не выдержал карахтера. Теперя буит наш брат – рабочий!

Петрович, как он приказал себя звать, был важный, про таких драгуны говаривали: «На пьяной козе не объедешь!»

При упоминании дули в кармане Кешка чуть не рассмеялся, вспомнив соль, которую хозяйка-кержачка и вправду, что ли, прятала в кармане, только карман-то у ней был на спине или как?

К Иннокентию Петрович обращался – «служивый».

– Ну как, служивый? Што на войне? Каково?

Кешке не хотелось отвечать, в своих мыслях он был где-то на середине между Иркутском и своей Листвянкой, и ещё надо было – всё-таки он склонился к завету отца Иллариона – купить Марье гостинца… а вдруг всё, что его пугало, окажется неправдой? Но молчать было тоже нельзя, не по обычаю.

– Я эта, чё интересуюсь! – говорил Петрович и мял странную в его руках огромную чёрную казачью папаху. – Скока войне ишо длиться? Скока она ишо людей повыгребет?

Кешка не мог ответить на этот вопрос.

– Не наша это война, а инпериалистическая! – продолжал Петрович.

Кешка испугался: «Агитация!»

– Одначе скока ей ни длиться, а всё едино – конец! – наседал Петрович. – И што тогда?

Кешка не знал, что сказать, только в его душе стало подниматься негодование.

– А што, мы тогда зря погибаем? – тихо спросил он.

– А как ты, служивый, думаешь? Не зря? Тады ответь мне, за кого вы погибаете?

– За Расею! – ответил Кешка, ему стало обидно и захотелось дать слесарю в морду, но это тоже было не по обычаю, и скоро уже вот-вот Иркутск. – За царя!

– За царя аль за царицу? – Петрович ухмылялся так же, как на только что сошедших соседей-кержаков. Он пересел на их место и сейчас находился прямо против Кешки. Тут Кешка вспомнил взрыв под Осовцом и оторванную половину задницы казака, как его звали-то, Кешка запамятовал. «Минька, што ли?» Кешка заволновался, Петрович это увидел.

– Серый ты, Иннокентий, как есть серый, и погнали тебя царь с царицею на убой…

«И до тебя очередь дойдёт, – мелькнуло в голове у Иннокентия, – и попадёшь ты ко мне в эскадрон, а лучше к Жамину!» – и Кешка вспомнил Жамина на Тверском вокзале при револьвере и в солнцем сверкающих сапогах.

– Серым оно, конечно, проще, одначе война кончится, и тогда всё встанет на свои места, а ты ежли в живых останешься, не упусти случай, а найди возможность и разыщи меня, Петровича, в депо, мы тебя на путь истинный наставим, не дадим пропасть!

При этих словах Кешка загорелся и сжал кулак вмазать Петровичу по роже, но по коридору шли пассажиры на выход, среди них несколько товарищей слесаря, тот поднялся и стал нахлобучивать папаху.

– Прощай, служивый, и про мои слова не забудь! Будь здоров!

Кешка от невозможности побить нахального слесаря уставился в окно, в этот момент поезд дрогнул и остановился. За окном справа был Иркутский вокзал.

Иннокентий понял, что он бесповоротно прибыл, и сколько коня в морду ни толкай, а дальше стенки денника он назад не ступит!

Иннокентий явился к иркутскому губернскому воинскому начальнику и получил нагоняй за то, что не смог представить всех железнодорожных билетов от самого Полоцка. Начальник кричал, что его не интересует, на чём добирался вахмистр, и стучал кулаком по столу, что вместо отпуска он посадит Иннокентия Четвертакова под арест, и Кешка с трудом умалчивал, что он этого хочет больше всего на свете. Потом начальник утих, стал улыбаться, вышел из-за стола и пожал Иннокентию руку и сказал, что поздравляет его с «очередным Георгием», но вот, мол, беда, бумаги шлют-то, шлют, а медали – нет! Но, может быть, на обратном пути будет и медаль, и тогда начальник всенепременно её вручит герою-земляку. На проездном документе начальник поставил печать, написал дату: «21 октября 1915 года» и расписался, очень красиво, со множеством завитушек, от этих завитушек и от самого начальника благоухало, просто дышало одеколонами. После этого начальник отпустил и велел на обратном пути зайти и отметиться и обещал, что закажет Иннокентию, как «геройскому земляку», билет до самой Москвы.

Иннокентий вышел. Иркутск был ему знаком очень приблизительно, и Кешка пошёл в то место, которое он знал хорошо, – городской рынок.

Он шёл, осматривался, город казался ему совсем иным, чем он его помнил. Иркутск уже готовился к зиме, уже жители вставили вторые рамы, уже проложили между рамами вату, у кого была, или ветошь, скорее всего, уже заклеили окна полосками бумаги, спасаясь от ветродуев. Ангара текла спокойно, а в самых тихих местах слегка парила, свидетельствуя о том, что скоро придут морозы.

Воинский начальник его удивил, сначала такой злой, а потом такой добрый и внимательный. Думая об этом, Кешка краем глаза заметил, что идёт мимо оружейного магазина, и он остановился. В витрине стояли самые разнообразные ружья, и Кешка решил зайти, просто посмотреть и поинтересоваться, сколько стоит винтовка с оптическим прицелом, которую купил и даже дал стрельнуть командир полка подполковник Вяземский. Спросить у командира он не решился.

Иннокентий повернулся к двери.

Добраться до Листвянки было два пути: до станции Байкал на поезде по левому берегу Ангары и по просёлочной дороге по правому берегу. До станции Байкал на поезде было пару часов, даже меньше, а по дороге, по правому берегу, почти день, и так и так по семидесяти вёрст. На станцию Байкал Иннокентий не хотел, он даже не спрашивал себя почему. Поэтому сейчас он зайдёт в магазин, поглазеет, потом пойдёт на базар купить всё же Марье гостинец, а потом выйдет на дорогу и попросится к землякам доехать до дому.

Иннокентий зашёл в магазин.

Он смотрел по витринам и прилавкам, всего было много – и ружей, и гильз, и пыжей, в мешочках лежал весовой порох, дробь, рядками – свинцовые прутки разной толщины, из них можно накусать и потом катать пули, кучками стояли уже снаряженные патроны, а такой винтовки, как у Вяземского, не было. Приказчик следил за ним глазами и не двигался. Его можно было бы спросить, но Иннокентию не захотелось – если бы такая винтовка в магазине продавалась, то она наверняка была бы украшением и её не стали бы держать в загашнике.

Открылась дверь за прилавком, и вышел Мишка Гуран, в руках у него был мешок. Иннокентий застыл, Мишка тоже. Приказчик это увидел и отошёл в угол.

Мишка крякнул.

И Иннокентий крякнул.

Мишка поставил мешок на прилавок, приказчик перехватил и стал устанавливать на напольных весах. Мишка купил пуд пороха, Иннокентий понял так, и стоял, ждал.

Мишка склонился к весам и смотрел, как приказчик двигает гирьку, из кармана вытащил деньги ворохом. Потом распрямился и посмотрел на Иннокентия.

Мишке как раз надо было на станцию Байкал, только оттуда он мог на пароме перебраться на тот берег, но он не хотел отпускать Иннокентия, он трижды обнял и поцеловал его, и они поехали на рынок. Мишка был человеком разговорчивым, как все таёжники-лесовики, но пока ехали, он молчал, и, когда сели обедать в кабаке, тоже молчал. Иннокентий догадывался почему.

За полштофом всё-таки разговор потёк, но оба избегали говорить о Марье. Теперь Иннокентий был уверен, что то, чего он опасался, с его Марьей случилось, и тут говорить было не о чем. Поэтому разговаривали про охоту, про рыбалку, про промысел. Выпивали под омулёвую расколотку с отварной картошкой и квашеной капустой, закончили чаем. На рынке Иннокентий под пристальным взглядом Мишки купил Марье гостинец – огромный павловопосадский рыжий платок с красными маками, чёрной каймой и длинной бахромой. Потом они на телеге доехали до Бурдугуза, дали передохнуть лошадке и доехали до Листвянки. Иннокентий всё осматривался, узнавал родные места и слушал Мишкины повестухи, а когда увидел посередине Ангары Шаман-камень, заволновался. Мишка слез с телеги, взял мешок и спросил:

– Скока ты тута буишь?

– Десять дён, с сегодняшнего.

– Я послезавтрева сюдой снова приду, – сказал Мишка, – никуда не девайся, порыбалим вместях! Пойдём в сторону Ольхона, на Хартактай, щас тама што омуля, што сига, мешками бери.

Иннокентию и так было некуда деваться, а Мишка, перед тем как распрощаться, насупился.

– Бабу не трогай, она не виноватая!

Кешка шёл по родной Листвянке и думал, что первей – зайти к отцу Василию или домой. Надо бы к отцу Василию, но Иннокентий знал наперёд, что будет – отец Василий начнёт уговаривать не трогать Марью и скажет то же, что и Мишка, что не виноватая она. И Иннокентий шагал.

Было уже темно, в окнах изб трепетал свет, тихо подвывали собаки и иногда сбрёхивали, когда Иннокентий проходил мимо чьих-нибудь ворот.

Это было очень хорошо, что он приехал в Листвянку, когда было уже темно, и он ни с кем не встретится. Не дали бы проходу, а ещё бы развязали языки, и Иннокентий узнал бы то, чего не следовало.

Он шёл с пустой головой, его ноги узнавали дорогу, ямы и колдобины, будто не было этих двух годов; он слышал Байкал, если рядом большая вода, от неё всегда исходит шум, который ни с чем не спутаешь.

Во-он его изба и ворота с навесом на обе стороны, а в воротах калитка с дыркой, если в дырку просунуть руку, то там и щеколда.

Он подошёл, поправил на плечах сидор, сунул руку в дырку, нащупал щеколду и поднял, калитка поддалась. Во дворе звякнул цепью Гунявый – старый, лохматый пёс, поскуливая и мотая большой головой, пошёл к Иннокентию. Окна мало-мало светились, и открылась дверь. В просвете стояла Марья с пустыми руками. Иннокентий увидел и облегчённо вздохнул.

– Я знала, што ты придёшь.

Иннокентий сидел за столом.

– Отец Василий сказывал?

Марья кивнула и поднялась.

Половина комнаты была занавешена, и Марья говорила тихо. Кешка тоже говорил тихо. На столе стояла бутыль, два стакана, крынка с молоком, хлеб. Марья с ухватом в руках ждала у печи, когда подойдёт уха.

Иннокентий так и не придумал, как ему быть.

Марья изменилась. Она набрала. Когда она двигалась, под рубашкой колыхались большие груди, и ей пришлось расшивать юбки, потому что в бёдрах она тоже набрала. Она накинула на плечи гостинец, концы почти достигали пола, и цвет подходил к её глазам и белой коже. И Кешка понял: он её не станет убивать, только в Байкал выкинет младенца.

– Ты надолго? – спросила Марья.

– На десять дён, – ответил Иннокентий.

– Мало!

Иннокентий взялся за бутыль:

– Мишкина?

– Его, он тоже знал, что ты придёшь, и всего напринёс.

Иннокентий огляделся, ничего не изменилась, и его забрала такая тоска. Как бы всё было, ежли бы этого не было! А может, и ничего бы не было, и не было бы этого отпуска, и скакал бы он сейчас на своей Красотке куда глаза глядят.

– А где? – спросил он.

– Отнесла к отцу Василию.

– А кормишь как?

– Сбегать недалеко.

– Который уже день?

– Неделю.

Кешка встал и отдёрнул занавеску. За занавеской стояла большая городская железная кровать с блестящими шарами, кровать его родителей, в углу – сундук его родителей. Кровать была разобрана, и угол ватного лоскутного одеяла откинут рядом с подушками, будто с приглашением. На стене висела тятина курковка на кожаном ремне и патронташ. И ничего не напоминало о ребёнке. Нет, напоминало – на сундуке стоял резной деревянный раскрашенный болванчик. Детская игрушка. Иннокентий накинул шинель и вышел на крыльцо, а перед этим сказал:

– Послезавтра придёт Мишка, пойдём в сторону Ольхона, порыбалим.

– Надолго?

– Видно будет.

Ночь была тихая и чистая. Над Ангарой висела Большая Медведица с протянутой лапой или длинной мордой, отвернувшаяся от своего медвежонка. Мамка когда-то сказывала, что «медвежонок накуролесил, и медведиха от него отвернулася» и если они с братом будут «куролесить», то она тоже от них отвернётся, и тогда они с братом испугались, что их мамка превратится в медведиху, а тятя улыбался.

«Завтра, што ли, к отцу Василию сходить, письмо-то от отца Иллариона пришло, по всему видать! – подумал Иннокентий. – А што с того, што пришло! Я-то уж всё одно здесь!»

Ужинали молча. Марья почти не ела, только подливала и подкладывала Иннокентию. Мишкина медовуха была крепка и хороша, но не забирала.

Марья с Иннокентием посидела, налила чай, встала и пошла в угол молиться. Молилась на коленях, и Иннокентий смотрел на её широкую и ладную спину под ярким платком. Он знал, что Марья его и он её любит.

Помолившись, Марья зашла за занавеску, задёрнула, и Иннокентий услышал шорох одежды и скрип кровати.

Он ещё долго сидел, помалу пил, хмель не брал. Он выходил курить на крыльцо, выкурил последнюю, вернулся в комнату и лёг на лавку под окном – его с братом место. Подумал: «Завтра надо баню истопить! Завтра Казанская!» – и сон его забрал.

Кешка проснулся от знакомого стука и прислушался, Марья рубила дрова. Он приподнялся, отодвинул занавеску и увидел, что весь двор белый от снега.

«Вот те на! За ночь упал! И вправду Казанская! Бабий день!»

Он поднялся, на столе стоял горячий самовар, в блюдце лежали крендельки, колотый сахар, а в другом блюдце тонко нарезанная репа. Кешка стал хрумтеть репой и подумал, что надо бы добежать кой-куда. Там, откуда он приехал, всё было не так: драгуны, проснувшись, сначала бежали кой-куда, а потом уже думали про еду. Но здесь он дома, и порядки другие. В нужник вела дверь – из дома прямо на огород.

«Ак-ка, тятя мой молодец, царствие ему небесное, как дверь-то ладно пробил!»

Кешка стеснялся Марьи, он накинул тулуп, вышел на задний двор и задохнулся от мороза. Вчера ничего такого не было. Он справил нужду и вышел на снег. В Польше снега почти не бывало или на него было некогда смотреть, а если и был, то не такой. Тут дома снег как вода байкальская, чистый, свежий, только что непрозрачный и белый. Кешка набрал пригоршню и стал тереть лицо, набрал полный рот, пожевал и выплюнул, потом скинул кожух, рубаху прямо на снег и стал тереть грудь, под мышками, и его охватил восторг. Он накинул кожух на голое тело, подобрал рубаху и пошёл в дом.

Марья уже сидела за столом и ждала.

– С праздничком, – сказала она и смотрела чуть исподлобья.

– И тебя, жонка, с праздничком.

– Сымай с себя всё, я постираю.

– Шибает? – спросил он и осёкся, малую толику вшей он привёз.

– Я из сундука подняла чистое исподнее, – сказала Марья и вышла.

Кешка быстро разделся, всё, что на нём было, скинул к двери и мотанулся за занавеску, так он стеснялся жены. И как раз она вошла, подняла Кешкино бельё и сказала:

– Баню я истопила, квас под полком, а убрус на полке. Не одевайся пока, накинь кожух, вона валенки… Так добежишь?

Кешка стоял за задёрнутой занавеской и, хотя его никто не видел, прикрывал руками причинное место.

– Добегу, а ты как же?

– Я тута, неподалёку, – сказала Марья, и Кешка услышал, что дверь закрылась. Он ещё постоял, прислушался, в доме никого не было, он выглянул из-за занавески, комната была пустая, он вышел, держа руки как прежде, сперва накинул кожух, а потом сунул ноги в колючие валенки. Выглянул на улицу, на дворе было пусто, и он дал стрекача в баню.

Баня была хорошая, тятя ставил. Это они с мамкой вдвоём так справно всё сладили. Теперь Кешка понимал, как они любили друг друга. Маленькими их с братом сначала мыла мамка, а потом, когда подросли, вытянулись и стали стрелять глазами, их перенял тятя. А тятя любил жар, да чтоб с травами, да веник из плакучей берёзы, да чтоб ветка в нём была воткнута еловая, смолистая и колючая! Они с матерью их так вязали – веники. А когда мальчишек выгоняли сначала на снег, а потом и вовсе, мать шла к тяте с распущенными волосами и в тулупчике, из-под которого был виден подол длинной рубашки, и парились они подолгу. Иннокентий осматривался, вот отсюда они с братом – родом из этой бани.

В предбаннике он повесил на деревянный колышек кожух, скинул валенки и вошёл в парную. Тут тятя расстарался: в углу железная печка, рядом колотые короткие дрова. И Марья расстаралась – печка гудела, Кешка взял полешку и стукнул по ней согнутым пальцем и приложился ухом – полешка звенела, сухая. Под потолком висели пучки трав, и даже было оконце с настоящим прозрачным стеклом – фортка. Фортку можно было приоткрыть, если вытащить один колышек, и открыть пошире, если вытащить два. Это когда тятя приходил из тайги и от него пахло кислым, он принимал первый пар и после этого открывал фортку, чтобы «дух обновить», а потом закрывал, чтобы «жар зря не тратить».

Кешка фортку пока открывать не стал, жара ещё не было. Он пожался, прикрыл вьюшку, и печка стала гудеть меньше. На печке был железный короб, в коробе лежали гранитные камни с берега Байкала, но пока они ещё были только-только тёплые. Рядом с дверью блестела мокрыми округлыми боками привозная дубовая бочка, всегда скоблёная, чистая и светлая, и Кешка вспомнил Марьины белые плечи и мотнул головой. Он сел на нижний полок. Дерево под ним ещё было прохладное. Полков было два, нижний неширокий только под задницу, а верхний, выше нижнего на коленку, был широкий, на нём могли лежать двое. Сейчас на верхнем полке белел сложенный чистый убрус.

И Кешка вспомнил помывки в полку. Когда до вой ны жили в казармах, то водили в баню, большую и вонючую, а когда война началась, и вовсе стало погано. Драгуны натягивали палатку, где-то стырили и стлали на землю парусину, рядом с палаткой жгли костёр и калили камни, потом кузнечными клещами носили камни в палатку и бросали в два эскадронных кухонных котла с водой. Всё шипело, и палатка наполнялась едучим паром. А потом, как хочешь, хочешь – снегом оттирайся, а хочешь – обливайся водой, если была. Сначала мылись офицеры, а потом нижние чины поэскадронно, начиная с первого. Самые несчастные были № 5-й и № 6-й, последние, и, когда после них палатку снимали, на том месте, где она стояла, ещё долго воняло портянками, хоть стороной обходи. Но только всё это было возможно тогда, когда полк отводили на отдых. А офицеры… конечно, мылись первыми, как бабы.

Кешка сморгнул, отвлёкся, повёл рукой и почувствовал, что воздух стал горячий. Он поднялся, зачерпнул ковшиком воды, понюхал, вода была свежая, заглянул в бочку и увидел дно, бочка была чистая и изнутри тоже скоблёная. Он зачерпнул ладошкой и попил – вода вкусная. И он снова сел, надо было ещё подождать, и вспомнил, как в дрожащем перегретом воздухе, на пыльной дороге голый ротмистр Дрок подначивал стеснявшегося корнета Кудринского, что, мол, надо расставить ноги пошире, чтобы не сопрело. И улыбнулся. Последний раз Кешка мылся в Москве у матери и отчима денщика Клешни из-под крана коричневой московской водой.

Кешка стал чесаться, и уже не хватало терпения, когда печка раскочегарится по-настоящему. И глянул на камни. Камни нагрелись, он плеснул полковшика. И тут вспомнил, что перед тем, как выйти, Марья сказала, что под полком стоит корчага с квасом, хлебным. Кешка нагнулся, корчага была, и на борту у ней висел черпачок, он налил в ковшик половину черпачка квасу, добавил воды и плеснул.

И задохнулся.

В бане запахло травами, сенокосом, летом, печёным хлебом, домом.

Он стал чесаться и плескать на камни квасом с водой, и стекло на фортке затянуло паром.

Кешка неистово потел. Волосы встали дыбом, пот заливал глаза, он сначала ковшом, а потом просто ладонями прямо из бочки плескал в лицо, на грудь, под мышки, скрёбся ногтями и в один момент, не раздумывая, как камень из рук хулигана, вылетел из бани и кинулся плашмя на снег. Снега было ещё мало, он его сгребал вместе с коричневой землёй и мазал по лицу и всему телу, и его всего прошибло, как разрядом молнии, и он заскочил обратно в парную. И успокоился.

Уже медленно Кешка набрал воды и смыл с себя грязь, полил на волосы и замотал головой. Подбросил в печку дрова, плеснул с квасом и улёгся на верхний полок.

Он не заметил, что Марья уже вернулась, он не знал, что она покормила ребёнка и пришла домой и что она за ним смотрит.

Кешка разлёгся, он прел и полной грудью дышал, и к нему приходило ощущение чистоты, давно забытой в полку. И задремал.

Он что-то услышал, но не понял что, и открыл глаза. Перед дверью стояла Марья в одной рубахе до пят и с распущенными ниже талии волосами. Он хотел приподняться на локоть, но недостало сил, и он только повернул голову. Марья на секунду вышла и вернулась с большим ушатом. Вода в бочке была уже тёплая, она набрала полный ушат, села на нижний полок и стала из ковшика лить воду на Кешкино тело. И Кешка потерялся между небом и землёй. Марья легонько толкнула его в плечо, Кешка перевернулся на живот, в бане можно не разговаривать, они понимали друг друга от прикосновения. Марья встала на колени и грубым мочалом тёрла ему спину. Кешка лежал щекою на локте, он застыл, его глаза закрылись, а мысли остановились.

Через несколько минут он открыл глаза и посмотрел на Марью. Она встала набрать воды, и Кешка увидел, что она совсем голая. Жарко, она сняла мокрую рубашку, и сейчас рубашка лежала под ногами. Марья поставила ушат на пол и наливала ковшом в него воду, она была к Кешке спиной, он сел, потом поднялся и шагнул к ней. Марья обернулась, убрала с мокрого лица мокрые волосы и сказала:

– Сёдни пока нельзя, тока завтра.

И Кешка подумал: «Чёртов Мишка, приспичило ему на рыбалку!»

Однако Мишка Гуран прибыл только на восьмой день, когда Иннокентий уже собирался. Он ввалился в избу, бухнул на пол мешок и уселся на лавку.

– Фу, чорт! – Он повернулся и перекрестился на образа. – Прости Господи! – И выдохнул: – Насилу перебралися. – Помотал головой. – Думали, вмёрзнем. – И улыбнулся. – Спасибочки, ледокол послали в помощь, а то щас морозил бы соплю посерёдке Байкала-батюшки.

Отец Василий с матушкой уже были здесь, и все их дети, кроме старшей дочери, но она прибегала попрощаться раньше, и Иннокентий понял, что её оставили с дитём. Он, Марья и отец Василий только что вернулись с кладбища.

Отец Василий от Мишкиных слов плюнул и стал креститься и оборачиваться на образа.

– Чего не ко времени поминаишь, чёрт таёжный, колода! Человеку в дорогу, а ты заявился тута и чертыхаешься!

– Сам-то чё поминаишь. – Мишка оглядывал всех, кто был в избе, увидел, что Марья нет-нет да и утрёт слезу, и успокоился. – А мне, батюшка, с Иннокентием по пути, мне в Иркутск надобно! Лошадь-та дашь?

– Дам, куды деться! Што самому в Иркутск, што тебя с ним отпустить! Езжай! – Отец Василий махнул рукой. – А можа, так-то оно и лучше!

Когда сборы и прощанье закончились и Мишка ударил лошадку вожжами, вся Листвянка уже была на околице в начале тракта, и все провожали Иннокентия. Бабы плакали. Они плакали за Иннокентия, как за всех мужиков, кого забирала война, а отец Василий крестил его в спину.

Мишка гнал, не жалея батюшкиного маштака, до Бурдугуза. Там перепряг и снова гнал. Снегу насыпало, полозья хорошо скользили, и до Иркутска добежали к середине дня. Иннокентий всю дорогу оглядывался на Мишку – какой Мишка заявился весёлый утром, и какой он хмурый и сердитый сейчас, – но спрашивать было не с руки, потому что они сидели друг к другу спинами. Иннокентий замёрз, Мишка спроворил в Бурдугузе тулуп, и Иннокентий накинул его поверх шинели. Однако всё равно было холодно. Мишка вынул из-под себя старую латунную фляжку и передал её Иннокентию: «Согрейся, но не шибко! Тебе ишо к начальству!»

К начальству успели, начальник был хмур и не вспомнил Иннокентия или сделал вид – скорее всего, что так, – потому что ни словом не обмолвился про награду, но вызвал какого-то своего гражданского подчинённого. Тот, когда Иннокентий получил от начальника проездной аттестат и все казённые отметки с печатями, подвёл его к своей конторке, подал Иннокентию билет на проходящий из Маньчжурии поезд до самой Москвы и стал заглядывать в глаза. Иннокентий рассчитался и сверху положил ещё пять рублей ассигнациями, и подчинённый сунул деньги в карман. Он сделал это так ловко и так проворно, как будто они просто простились за руку.

Мишка ждал у присутствия. Когда Иннокентий вышел, Мишка спросил, когда отходит поезд, посмотрел на небо и произнёс:

– Ишо есть время, надо бы повечерять.

Тут Иннокентий понял, что нет никаких дел у Мишки в Иркутске.

Они приехали к вокзалу и сели в ближнем кабаке.

Мишка заказал полштофа, пельмени и расколотку из сига, разлил, они выпили, Мишка поднял на Иннокентия тяжёлые глаза и спросил:

– Мальца-то видал?

– Нет.

– И правильно, а то скинул бы в Байкал и принял на себя грех, а баба у тебя умная, да и ты не дурак.

Выпили ещё, и на прощание Мишка произнёс:

– Воюй справно, не бойся, смерть-матушка таких, как ты, не жалует!

– А эти-то, звери где? – спросил Иннокентий Мишка позвал полового.

– Принеси-ка, братец, ишо! Ты иди, – сказал он Иннокентию, – а я тута посижу, мне торопиться некуды, в обратную сторону тока завтра.

– А эти-то где? – снова спросил Иннокентий.

– Боле не ищи. Нету их.

Документы

В Действующую армию

Начальнику контрразведочного отделения делопроизводства Генарал-квартирместерства штаба Северного фронта жандармскому ротмистру Быховскому М. Е.

На Ваш исх. № 1285 от «3» сентября 1915 года.

Многоуважаемый Михаил Евгеньевич!

По существу Вашего запроса непосредственных сведений не получено.

Ввиду деликатности случая и с учетом местной обстановки опрашивать возможную потерпевшую Четвертакову (Иволгину) Марью Ипатьевну, 1896 г. р., ур. ст. Мостовая, православную, действительно в обозначенный Вами период времени работавшую поденщицей на ст. Байкал Байкальской дистанции пути, было признано нецелесообразным. Негласно опрошенный нами священник с. Листвянка смог подтвердить версию об изнасиловании только косвенно. Других свидетелей за давностью времени и иными обстоятельствами, разыскать не представилось возможным.

Однако по соответствию времени, места и сопутствующих обстоятельств могу дополнительно проинформировать, что в середине июля 1914 года на южной окраине гор. Иркутск полицией были обнаружены тела двух офицеров, сопровождавших маршевые роты. Осмотр тел показал, что они были убиты (задушены) при помощи петель, которыми местные охотники пользуются на промысле пушного зверя. Проведённым расследованием было установлено, что эти два офицера пренебрегая Уставом и Инструкциями, проводили время за подпольной карточной игрой и пьянствуя в местных притонах за казённые суммы. Что вполне могло привести к появлению у них недоброжелателей.

Сообщаю для сведения.

Начальник Иркутского Жандармского Управления полковник Балабин Н. И.

29 октября сего 1915 года.

Ноябрь

Наташа Рейнгардт возвращалась домой после ночного дежурства и переживала несчастье, ожидаемое, но в которое не хотелось верить, – сегодня ночью от заражения крови умер Володечка Смолин.

Она несла в руках тяжёлый саквояж, в нём лежала Володечкина большая Библия.

Она шла по Спиридоньевке из Софийской больницы, где служила сестрой милосердия, сейчас она свернёт налево в переулок, но сначала зайдёт в церковь и поставит свечу.

Наташа переложила саквояж из правой руки в левую, шла и думала: «А как же так, Володечкины родственники живут под Петербургом, в Петергофе, все его вещи отправят туда, брат служит в гвардии, а почему Библию он подарил мне? И как получилось, что он жил в Москве в Борисоглебском переулке, а за всё время в госпитале его никто не посетил?»

Но на эти вопросы уже некому было ответить.

«Может, у него в Москве была любовь или он повздорил с родителями? А может быть, не «или», а «и»?»

Про Володечку было известно, что перед войной он кончил первый курс Московского университета по факультету русской словесности, и было непонятно, а почему не Петербургского?

Наташа подошла к церкви Святого Спиридона, служба уже закончилась, люди выходили, поворачивались перекреститься и расходились, кто к Садовому кольцу, кто в центр, а кто в переулок, к Патриаршим прудам.

Наташа вошла в церковь.

Она устала, рядом с Володечкой она не спала почти всю ночь: у Володечки поднялась температура, и он бредил, пока не затих. Всё случилось около шести часов утра, и дежурный врач смог только констатировать смерть. Он тоже не отходил, пытался вливать микстуры, чтобы сбить температуру. Вдвоём с Наташей они слушали, что в бреду бормочет Володечка. Это длилось недолго, с пяти часов, а в шесть всё кончилось. Володечка не произносил имён, только просил у кого-то прощения, и ещё они разобрали «Богородск», но ни с чем это не смогли связать, а сейчас в церкви Наташа вспомнила, что Володечка рассказывал, что если он выздоровеет, то обязательно поедет в Богородск на рыбалку.

Наташе всё ещё было грустно и пусто, но уже не так, как когда они с доктором, на одну секунду, как им показалось, как говорил доктор – «засуслили», потому что Володечка за несколько минут до этого перестал бредить и стал дышать ровно, а когда очнулись, Володечка уже не дышал. Они не хотели поверить, они сначала смотрели на него, потом доктор бросился щупать пульс и сверялся с часами. Наташа мучительно глядела на доктора, а доктор тихо оставил Володечкину руку, выдохнул и выпрямился. Они стали молчать, стали сознавать смерть – сколько смертей уже было в их госпитальной практике, но никогда она не приходила вовремя, как её ни жди. И не верилось. Не верилось, что она приходила только что. Она была здесь и забрала Володечку.

Наташа зажгла свечу за упокой души Володечки Смолина, потом перешла к иконе Святого Спиридона и стала молиться за всех.

Её дежурство закончилось несколькими часами раньше, но пришлось задержаться с оформлением Володечкиных документов, а буквально вчера он подарил Наташе эту Библию, будто знал. Ничего не объяснил, только сказал: «Это, Наташа, вам, вы ведь теперь замужем!»

Так возник вопрос, думала Наташа. Или не возник?

Помолившись, она подняла саквояж, он показался тяжелее, чем был, и она вспомнила наставление Святого Спиридона ворам: «Не зря вы бодрствовали!» Она подумала, что, наверное, лежащая в саквояже Библия не должна принадлежать ей, но ведь она не вор, она её не украла. Ей пришло в голову, что, может быть, надо оставить Библию храму, но она тут же подумала, что как-то с этим надо разобраться, и решила посоветоваться с Алёшей и вышла.

Замуж за Алёшу, Алексея Рейнгардта, Наташа Мамонтова вышла три недели назад, когда они вернулись в Москву из Твери. Это были счастливые три недели. Наташа не хотела торопиться, ей хотелось, чтобы Алёша больше окреп, она боялась, что он может не выдержать долгой венчальной службы, но Алексей настаивал и выдержал. Здесь, в этой церкви Святого Спиридона, они и обвенчались.

До дома, до Малой Бронной, идти уже было недалеко.

Под ногами лежала скользкая наледь. В душе ещё было тревожно, но вдруг Наташу ослепил блеснувший из высокого окна солнечный зайчик, она закрылась ладошкой: Москва была такая свежая, стоял мороз, буквально на одну секунду её охватил восторг, она ударила каблучком по наледи! Бац! И в разные стороны полетели ледяные брызги! «Домой! Быстрее! – сверкнула мысль. – Алёша ждет!»

Через четыре дня будет месяц, как Алексея выписали из госпиталя для выздоровления и поправки, и завтра он должен возвращаться в полк.

Теперь Наташа успокоилась – Москва ей показалась – в морозном тумане, светлом и розовом, – а это значило, что будет прозрачный день с высоким синим небом. Она шла, она торопилась и вспомнила о маме. Мама не смогла приехать на венчание из-за того, что железные дороги работали с большими перебоями, и можно было никуда не доехать. Ещё маме нездоровилось, и она сказала, что будет ждать их к себе в имение. От этого Наташа расстроилась, на венчании были только Рейнгардты, и Наташа трусила. А когда она вспоминала маму, то всегда вспоминалось имение на краю поля и леса: поля, сколько хватало глаз, а леса такого огромного, что бежали мурашки по спине. И восхитительные, тихие в лесу два пруда, как два синих глаза. И она мечтала: «Обязательно привезу туда Алёшу, и будем купаться голые…»

Дверь открыла горничная. Алексей ждал. Он уже волновался. Когда Наташа вошла, горничная приняла шубку, а Алексей взял из рук саквояж. Он ещё хромал, но держался уверенно.

Кухарка принесла самовар.

Наташа умылась, переоделась и вышла к утреннему чаю.

– Что-то случилось? – глянув на неё, спросил Алексей.

Наташа смутилась, она не знала, что сказать, надо ли мешать своё, их счастье с госпитальным горем, тем более что Алексей сам недавно вышел из госпиталя. Но она вспомнила о желании, пришедшем в церкви, – разобраться – и решилась.

– Володечка умер!

Алексей поднял глаза.

– Он вчера подарил мне Библию, сама не знаю почему, а ночью умер.

– Перед тем как умереть, влюбился!

– Не шути так! – Наташа была готова расстроиться.

– Не буду! – улыбнулся ей Алексей.

Наташа на мгновение задумалась, перед тем как сесть:

– Они все влюбляются, если рядом нет жены или невесты. Он из Питера, а в госпиталь попал в Москву… Странно!

– Не думаю, чтобы в этом была странность… – Алексей откусил пирожное и пил чай. – С нашим бардаком всё возможно…

Наташа укоризненно посмотрела на него.

– Извини, ещё не выветрились армейские привычки. – Алексей ей улыбнулся. – Извини.

– Не в этом дело, – ответила Наташа и подумала, что, наверное, она слишком капризничает, Алексей извиняется за армейские привычки, а завтра ему снова туда.

– А в чём?

– В том, что к нему никто не приехал, он у нас долго лежал… и никто не приехал…

– А что, Библия… – спросил Алексей, – в ней что-то…

– Я ещё сама не знаю, ещё не смотрела…

– А что тебя тревожит? – спросил Алексей и поставил чашку.

– Не могу понять, не знаю, – ответила Наташа и подумала: «Может быть, просто умер молодой и красивый человек, а может быть, я ещё не привыкла к смерти…»

После чая Наташа попросила горничную принести саквояж, но Алексей принёс сам, и они достали Библию. Библия была тяжёлая, в тёмно-коричневом переплёте, и они увидели, что в середине между страницами заложены и торчат какие-то листочки бумаги. Алексей подумал, что, наверное, этот несчастный умерший что-то написал, может быть, даже и Наташе, почему-то у него промелькнула именно такая мысль, и он не может не интересоваться. Наташа глянула на Алексея и не очень уверенно листочки вытянула. Алексей стал рассматривать Библию, прочитал на обложке, что Библия издана Московской Синодальной типографией в 1914 году и иллюстрирована художником Гюставом Доре, он было взялся её листать, но вдруг почувствовал, что Наташа на него смотрит. Он поднял глаза и увидел, что Наташа действительно на него смотрит и брови у неё удивлённо подняты…

– Что это? – спросила она. – Ты мне это уже читал!

– Что читал? – удивился Алексей.

– Вот!

Наташа протянула листочки, Алексей взял и побежал по строчкам – незнакомому, мелкому, левонаклонному почерку: «Свеча… желтоватый лист бумаги… Шум ветра, мирное посапывание домашних за тонкими перегородками и полное отсутствие мира, там, за окнами. Мира города…»

Алексей оторвался и посмотрел на Наташу.

Через несколько секунд он вымолвил:

– Чудеса-а! – захлопнул Библию и поднялся.

– Ты куда? – спросила Наташа, от удивления она ещё не пришла в себя.

– Сейчас, – сказал Алексей и ушёл в кабинет.

Наташа слышала, как Алексей двигал ящики письменного стола и шуршал бумагами, он скоро оттуда вернулся и принёс другие листочки, те, которые ему в тверском госпитале оставил капитан-артиллерист.

– Очень похоже. Давай сравним, может, совпадение? – предложил он. – Я буду читать, а ты смотри те…

Наташа кивнула, и Алексей начал:

– «Свеча… желтоватый лист бумаги… Шум ветра, мирное посапывание домашних за тонкими перегородками и полное отсутствие мира, там, за окнами. Мира города…»

Он читал, Наташа следила, потом вдруг остановила его:

– Ты ведь читаешь копию, то, что записал капитан?

– Да.

– А капитан сказал тебе, что записал по памяти, со слов своего попутчика… ампутированного… раненого?.. – Наташа смотрела на Алексея. – Ты думаешь, это совпадение? Разве такие совпадения бывают?

– Совпадения бывают разные, – ответил Алексей и подумал, что, наверное, он сказал что-то исключительно мудрое, и про себя улыбнулся.

– Давай посмотрим! – сказала Наташа, и они стали смотреть листочки.

Они увидели, что текст, обнаруженный ими в Библии, в некоторых местах исправлен: написанное слово перечёркнуто, и поверх написано другое, и оно тоже перечеркнуто, и написано третье. В двух местах были зачёркнуты целые предложения и поверху тоже переписаны – так мог сделать только автор.

Они смотрели друг на друга.

– Это не совпадение, – сказал Алексей.

– Если это не совпадение или не какая-то ошибка, – сказала Наташа, – то это значит, что…

– Что у тебя в госпитале умер автор этих строк, а я лежал в Твери с капитаном, которому…

– Володечка их дал переписать!.. Невероятно! Ты говорил, что капитан из Богородска?

Алексей кивнул.

– А Володечка, перед тем как умереть, в бреду всё время упоминал Богородск!

Этим открытием они были ошеломлены и долго молчали.

– Нет! – вдруг сказал Алексей. – Давай прочитаем ещё раз! Теперь читай ты!

– Ты всё-таки сомневаешься, что это подлинник? – спросила Наташа, ей и самой не верилось в реальность того, что происходит.

Алексей замялся и не ответил.

Наташа читала, а Алексей следил по тексту, отданному ему капитаном-артиллеристом. Наташа легко читала не очень разборчивый почерк, у неё был навык читать рукописные, всегда неразборчивые авторские нотные записи, а чего стоили почерки врачей.

Она читала, Алексей следил, они нашли расхождения, и в этих расхождениях написанное, как они предположили, рукой Володечки Смолина было лучше, чем записанное по памяти капитаном.

Они дочитали и не знали, что сказать. От незнания того, как дальше быть, Алексей взялся за Библию и рассеянно, ещё думая о том, что только что произошло, принялся её листать, но, раскрыв обложку, остановился и удивлённо посмотрел на Наташу.

– Что такое? Что опять? – спросила Наташа.

– Посмотри! – сказал Алексей и подал ей книгу.

– Что? – спросила она.

– Вот! – сказал Алексей и показал пальцем.

В верхнем правом углу страницы первого разворота стояло «Т.И.С.» и синий печатный экслибрис, где внутри лаврового венка был портрет Петра Ильича Чайковского и, как роспись, короткая нотная строчка.

– Не может быть! – Наташа молитвенно сложила пальцы и посмотрела на Алексея. Алексей встал и вышел в кабинет. Наташа услышала, как щёлкнул портсигар и чиркнула спичка. Он пошла к нему. Алексей курил и смотрел в окно. Наташа подошла, обняла и прижалась к его спине.

– Это невероятно! – промолвил он, глядя в окно.

– Ты её любил?

Алексей осторожно повернулся в её объятиях.

– Конечно, мы были очень близкими людьми…

– Как брат и сестра? – спросила Наташа, она смотрела Алексею в глаза.

– Как брат и сестра! – ответил Алексей. – Как не сестру я люблю только тебя!

Наташа разомкнула объятия и села на диван. Алексей остался у окна.

– Смолина ранило в крепости Осовец, – проговорила Наташа.

– Таня погибла там же, – сказал Алексей.

– Смолин, по его рассказам и бумагам, был ранен в феврале, – продолжала Наташа.

– И, наверное, долго лежал в крепостном лазарете…

– Да, он долго был нетранспортабельным…

– А Таня, – теперь рассуждал Алексей, – служила в санитарном поезде гродненского госпиталя…

Наташа, не отрываясь, смотрела на Алексея.

– И она могла приезжать за ранеными… Там они и познакомились?!

– Познакомились… я бы так не сказал! Это довольно странные отношения… между ранеными и сёстрами милосердия. Раненым кажется, что они познакомились, а для сестёр милосердия мы все – раненые, – произнёс Алексей и вспомнил Елену Павловну.

– Да! – вымолвила Наташа. – Мне это хорошо знакомо, я сама сестра милосердия…

– А я раненый.

Наташа встала с дивана, подошла, и они снова прижались друг к другу.

Вечером надо было делать прощальные визиты.

Алексей и Наташа оделись, и он послал истопника за извозчиком. Визиты надо было сделать друзьям и родственникам. Про последний визит они решили, что это будет Танина мама, Антонина Петровна Сиротина.

Сначала они поехали по Тверскому бульвару к Петровским воротам, потом вернулись и приехали на Садовое кольцо, потом по Садовому кольцу на Смоленскую площадь, потом на Арбат. Их везде ждали, и прощания были трогательные, Наташа была готова расплакаться, но держалась. По Арбату возвратились к Арбатской площади и по Малому Кисловскому переулку подъехали к дому лесопромышленника Белкина.

– Мы называли этот дом «чемодан на боку», – сказал Алексей, показывая на длинный, высокий, серый дом. – Здесь, кстати, квартировал наш полковой врач.

– Про «чемодан на боку» я слышала от Тани, – сказала Наташа, она подобрала юбки и спускалась по ступенькам коляски. – А что сегодня в «Интернациональном»?

После того как обнаружилось совпадение, такое удивительное и невероятное, когда оказались связанными одними узами Таня Сиротина, Володечка Смолин, капитан-артиллерист, она и её Алексей, они весь день старались об этом не говорить.

– Давай посмотрим! – сказал Алексей и отпустил извозчика.

– «Сирано де Бержерак» Ростана, я почему-то так и знала, – сказала Наташа, когда они подошли к афишной тумбе.

– Хочешь? – спросил Алексей. – У меня тут наша ложа.

– Я помню, – ответила Наташа, – но как-то…

– Ладно, – сказал Алексей, – если Антонина Петровна не напоит нас чаем…

– Это возможно, она же в трауре…

– …Тогда зайдём сюда в буфет, тут всегда были жюльены, мы их с Танечкой очень любили, вкусные…

– Да, ты говорил. А мы Библию не забыли?

– Нет, как можно!

– А письма?

– Здесь!

– Ну, тогда идём!

Наташа внутренне замерла и перекрестилась.

Горничная приняла пальто Наташи, шинель Алексея, ушла докладывать, и они услышали: «Проси!»

Они вошли в гостиную. Антонина Петровна встала навстречу, пожилая, крепкая женщина, в её седые волосы была вплетена чёрная кружевная лента. Антонина Петровна была одета в платье из чёрной тафты и держала в руках кружевной платочек. Она подала Алексею руку.

– Это очень хорошо, что вы пришли, я вам рада, – сказала она и повернулась. – Разрешите представить…

С дивана встал мужчина, очень похожий на Антонину Петровну.

– Я сам, сестрица, если позволишь, – сказал мужчина и представился: – Антонин Петрович фон Шталь.

– Рейнгардт, Алексей Алексеевич, – представился Алексей. – Моя жена Наташа.

Он с юности знал Танину маму, но никогда не видел её брата-близнеца, только слышал.

– Ну вот и хорошо, – произнесла Антонина Петровна. – Прошу любить и жаловать.

Алексей осмотрелся. Ничего не изменилось. На стенах висели те же портреты, стояла та же мебель, главное место в гостиной, как и прежде, занимал Танин рояль. Судя по тому, что на крышке стояли рамки с фотографическими снимками, за инструмент не садились. Может быть, сделал вывод Алексей, что последней поднимала крышку и дотрагивалась до клавиш сама Танечка. Всё было как тогда, когда они с Наташей приходили полтора года назад, перед войной. Та же горничная. Заглянула та же кухарка и тем же голосом спросила: «Можно подавать?» Только вот брат Антонины Петровны был новостью. А Антонин Петрович – точная копия Антонины Петровны: крепкий, широкий, только лысый.

– Прошу, мои милые, садитесь, – сказала Антонина Петровна. – Тебе, Алексис, уже в полк?

– Да, завтра.

– А я вижу, ты ещё хромаешь? – сказала Антонина Петровна и посмотрела на Наташу.

Наташа беспомощно пожала плечами.

– А что же комиссия? – Антонина Петровна посмотрела на брата.

– А комиссию, сестрица, можно или уговорить, или обвести вокруг пальца, – ответил Антонин Петрович и хитро глянул на Алексея. – По себе знаю.

– Вот вы все такие, мужчины, не жалеете нас, ни матерей, ни жён.

Разговор поворачивался на тягостную сторону. Антонина Петровна встала. Она пошла к роялю.

– Из какого полка? – обратился к Алексею Антонин Петрович.

– Двадцать второй драгунский Воскресенский.

– Слышал про ваш полк, геройский! Где он?

– Под Ригой.

– Да-а! – протянул Антонин Петрович. – Настали грустные времена для кавалерии – всех загнали в окопы, кавалерия снова стала ездящей пехотой.

Слушая разговор мужчин, Наташа испытывала муки, ей представлялось, что Алексей находится в земляной яме – она с трудом понимала, что такое окоп. Она видела это как огромную яму, в которой копошатся живые люди, ползут по скользкой земле, пытаясь выбраться, и не могут, и среди них её Алёша.

Антонина Петровна вернулась.

– А от моей Танечки вот что осталось, – сказала Антонина Петровна и подала Алексею коробочку, он открыл, внутри на тёмно-синем бархате лежал белый, покрытый эмалью офицерский Георгиевский крест. – Ты, Алексис, был в этой крепости?

– Осовец? Был. Мы в ней стояли несколько суток.

– А знаешь, где такие – Бялогронды? – Антонина Петровна поднесла к глазам платочек.

– Нет, Антонина Петровна, не знаю, – ответил Алексей. – Это, наверное, какая-то окрестная польская деревня, судя по названию, а так, скорее всего, что передовая позиция…

– Танечка там… погибла, там её… – Антонина Петровна еле выговорила, – могила! Съездить, поклониться!..

У Алексея чуть не вырвалось, что на этой войне почти все могилы братские и сейчас туда никак нельзя, там стоит враг, но он вовремя остановился.

– Позволите? – вместо этого попросил он.

Антонина Петровна кивнула, но посмотрела удивлённо, Алексей встал, вышел в прихожую и вернулся с Библией.

– Это вам, – сказал он и положил Библию на руки Антонине Петровне.

Антонина Петровна насторожённо смотрела на Алексея, а Антонин Петрович даже открыл рот.

– Боже мой, – вскричал он. – Как она у вас оказалась? Танечка выбирала её при мне, мы специально ездили на Никольскую! – Антонин Петрович схватил книгу и открыл. – Вот, конечно, вот же её экслибрис, посмотри, Тоня, я сразу узнал, – взволнованно произнёс он, Антонина Петровна отвернулась и приложила платочек к глазам. – А здесь на Никитских мы заказывали этот экслибрис у гравировщика…

Наташа вздохнула – отпал возникший утром в церкви вопрос.

Алексей посмотрел на неё, и Наташа рассказала историю Володечки Смолина. Библия вернулась к Антонине Петровне, старики смотрели на Наташу широко раскрытыми глазами. Когда Наташа закончила, все долго молчали.

– А что это? – прервал молчание Антонин Петрович и показал Наташе на листочки с Володечкиным авторским текстом.

– Мне Библия досталась уже с этим…

– Мы, – Алексей продолжал за неё, – только додумались, что, может быть, раненый Смолин что-то подарил Тане, а она ему эту Библию, ещё в крепостном лазарете. Ничего другого в голову не пришло, она только так могла оказаться у него. Когда точно он был ранен? – спросил Алексей Наташу.

– В документах написано, восьмого февраля.

Алексей внутренне вздрогнул: «Постой! А почему я раньше об этом не спросил? Мы ведь там стояли в эти дни! – вспомнил он, и его прошибло холодным потом. – Это значит, что в Осовце я был одновременно с Таней и не увидел её?»

– А поскольку Володечка проходил по факультету словесности, то он это написал, и рукопись хранил здесь, – закончила Наташа.

– Так это что значит? Что этот ваш Володечка, как его, Смолин, был влюблён в Танюшу? – спросил Антонин Петрович.

– Исключить нельзя, раненые часто влюбляются в сестёр милосердия. – Алексей ответил, продолжая разговор по инерции, он хотел скрыть охватившее его чувство вины перед Таней и Таниной мамой за то, что он был так близко от Тани и не встретился с ней, и неожиданно для самого себя опять вспомнил Елену Павловну.

– И не только раненые! – задумчиво произнёс Антонин Петрович. – Помнишь, сестрица, я рассказывал про одного корнета, который нашей Танечке чуть ли не сделал предложение?

У Антонины Петровны, видимо, уже не было сил продолжать этот разговор, она только кивнула.

Антонин Петрович увидел, что и Алексей и Наташа внимательно смотрят, и продолжал:

– Корнет один, служил в штабе фронта по транспортной части, увидел на награждении Таню, когда она ещё только получала вторую медаль, как-то добился с нею знакомства, потом выяснил, что я её дядя, и даже признался мне, что намерен сделать Тане предложение. Я так надеялся на него, если бы так случилось, то она уже не полезла бы в окопы…

– Ты будто не знаешь её характера, – придя в себя, произнесла Антонина Петровна, – я-то знаю, в кого она была влюблена.

При этих словах Наташа почувствовала, как у неё зарделись щёки, и она тайком глянула на Алексея, а Алексея будто что-то толкнуло изнутри, при упоминании Антонином Петровичем «корнета из транспортного управления штаба фронта».

– А кто этот корнет? – спросил он.

– Введенский Пётр Петрович, из тамбовских дворян, – ответил Антонин Петрович.

– И как он?

– Он, голубчик вы мой, геройски погиб при защите крепости Осовец.

Наташа крепко сжала пальцы, она не поверила услышанному – неужели это мог быть тот Петя Введенский, сын соседа её матушки? Это он? Это тот смешной мальчик, который подсматривал за ней на прудах? Наташа хотела уточнить, но испугалась, что сейчас себя выдаст. Она почувствовала, что щёки у неё пылают, но справилась, и они оба, и Алексей и Наташа, вздрогнули, когда Антонина Петровна, закрывая, громко щёлкнула пружинной крышкой коробочки.

– Что это вы, дорогие мои? – неожиданно спросила Антонина Петровна, глядя то на Алексея, то на Наташу. – На вас глядючи, можно подумать, что вы все друг с другом были знакомы? Прямо пылаете!

– Что вы, Антонина Петровна, – ответила Наташа и потупила глаза. – У вас так жарко натоплено…

– Братец, вели-ка открыть форточку, – произнесла Антонина Петровна и слегка набок склонила голову.

Домой шли молча.

В буфет «Интернационального» театра не пошли и извозчика брать не стали, до Малой Бронной было совсем близко.

– Ты знал этого корнета? – поинтересовалась Наташа.

Алексею не хотелось об этом говорить.

А Наташа вдруг спросила:

– Я хотела, а потом забыла… К тебе приезжал какой-то жандармский ротмистр из действующей армии. Помнишь, он приходил, а я дежурила в тот день в госпитале? Ты мне начал рассказывать…

– Да, ротмистр Быховский.

– Вы вместе служили?

– Нет, – ответил Алексей. – Он приходил именно по поводу корнета Введенского.

– Был повод?

Алексею всё же не хотелось об этом говорить, но промолчать уже было нельзя.

– Введенский служил в нашем полку, показал себя нелучшим образом. – Алексей старался подобрать подходящее слово, но у него не получилось. – Попросту говоря, трус. С такими воевать… А он и сам это знал и добивался перевода в тыл и добился, и мы все облегчённо вздохнули… – Алексей вдруг почувствовал обиду и почувствовал, как обида перерастает в злобу. – Коротко говоря, мы проводили его нелучшим образом.

– А как это – «нелучшим образом»? – спросила Наташа.

– Как подобает трусу! И он написал на меня рапорт, что я способствую социалистическим настроениям среди нижних чинов полка…

Сразу после свадьбы у них в доме действительно побывал ротмистр Быховский, он рассказал, что приехал из Симбирска и встречался там с полковником Розеном, а потом рассказал о рапорте Введенского.

– И ты…

– В общем, Введенский, как мы и думали, оказался подлец, зануда и кляузник, поэтому я и удивился обстоятельствам его смерти… Антонин Петрович ведь ничего об этом не знает…

Наташа держала под руку Алексея, она шла и думала: вот какая грустная судьба, не судьба, а прямо сплошная круговерть. На прудах она не очень-то стеснялась, она купалась голая и видела, что какой-то мальчишка за ней подглядывает в бинокль. Но она привыкла так купаться, в округе ни у кого не было биноклей и не могло быть, кроме как у единственного маменькиного соседа. Соседом был Петин дед, и Наташе тогда было смешно. Никакой опасности она не чувствовала и даже чувствовала восторг оттого, что в этой тамбовской глуши она… Наташа сбилась с мысли… А что она?.. А она всё равно привезёт Алексея к матушке, и они пойдут на эти пруды и будут купаться…

От этих смелых мыслей Наташе стало неловко, она даже испугалась, подняла голову и заглянула Алексею в глаза, а тот вдруг спросил:

– У Танечки были мопсы, но сегодня я их не видел и не слышал…

– Они в августе издохли, мне сказала кухарка, я с ней несколько месяцев назад случайно встретилась у Никитских Ворот.

* * *

На последних гладких скачках Тверского гарнизона, вторых после начала учёбы, вахмистр Жамин взял приз и от командира гарнизона получил призовой жетон.

Его вызвал начальник училища полковник Дмитрий Алексеевич Кучин. В кабинете присутствовал инспектор класса Сергей Викторович Агокас.

Поздравив, они долго смотрели на Жамина.

– Прямо не знаю, как с вами поступить, вахмистр.

Жамин стоял навытяжку и, не мигая, смотрел на большой парадный портрет императора Николая Второго.

– Вы действительно добились отличных успехов и достойны этой награды, но…

Кучин встал из-за стола и подошёл к окну.

– Я понимаю… вы сын богатых родителей, но ваш английский чистокровный… это, знаете ли, слишком. Не все юнкера имеют такие возможности… Как его?..

Агокас сидел и постукивал карандашом по столу.

– Дракон!

– Когда вам его привели?

– Несколько недель как, ваше высокоблагородие! – ответил-отчеканил Жамин, он, не отрываясь, смотрел на портрет.

– Вы ведь его не держите в наших конюшнях?

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

– И вы с ним сладили за это время?

– Так точно, ваше высокоблагородие! Он послушный!

– И отменно выезженный! – задумчиво произнёс капитан Агокас.

– Так точно!

– Это ваш конь, – сказал Кучин и вернулся за стол. – Вы, конечно, имеете на него право. Но… А где вы его держите?

– В батюшкиной конюшне!

– Здесь, в Твери?

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– А?..

– Батюшка переехали в Тверь со всем семейством, после смерти матушки!

– У вас?..

– Так точно, ваше высокоблагородие, почила в октябре месяце!

Кучин смутился, ему ничего не было известно об этом печальном событии и надо бы наказать юнкера за такое несоблюдение формуляра, но, во-первых, не поворачивался язык называть Жамина юнкером, а во-вторых…

И полковник смягчился.

– Ну что же, вахмистр, примите наши соболезнования.

Жамин опустил глаза.

– Можете быть свободны, – отпустил его начальник училища и, когда Жамин вышел, обратился к Агокасу: – Как успехи у вахмистра?

– Успехи, господин полковник! Одни только успехи! Грамотности, конечно, не хватает, но… ему же не в университет!

– Это правильно вы говорите, что не в университет. – Кучин немного подумал и спросил: – А как насчёт досрочных экзаменов?

– Дмитрий Алексеевич, если его сейчас об этом известить и назначить комиссию, допустим на конец декабря…

– Да, – подхватил Кучин, – он и сам собирался к Рождеству…

– …Он этого не скрывает и усиленно готовится, то думаю, что справится.

– И что, выпустить прапорщиком?

– Если по справедливости, Дмитрий Алексеевич, то – да!

– Но в любом случае он и так и так получит прапорщика только по прибытии в полк.

– Я, если позволите, могу высказать на сей счёт своё мнение, я совсем недавно просматривал его формуляр с характеристиками из полка.

– Извольте, Сергей Викторович! И что там?

– В его характеристике… – Агокас подбирал слова. – По практике, такого вахмистра, как Жамин, не должны были отпускать из части. Насколько я понял из прочитанного, вся учебная работа держалась на нём. Полк, насколько мне известно из сводок, почти не выходил из боёв, нёс потери и пополнялся практически на ходу. Какое сейчас идёт пополнение, нам известно, поэтому такие, как Жамин, в любой части на вес золота!

– Тогда в чём дело?

– Проявлял к новобранцам жестокость, сквернословил и рукоприкладствовал, правда, об этом сказано практически только намёками.

– И?

– Вот здесь забит гвоздь! Его сейчас в его полуэскадроне ненавидят за ту же жестокость, только здесь он ведёт себя намного осторожнее, знает, чем рискует.

– А что юнкера?

– Они ему не спускают и берут на цук при любой возможности.

– Это же строжайше запрещено!

– Это происходит в казарме, а там они – юнкера – у себя дома, и у них свои порядки.

– А он? Я от него на изводки не видел ни одной рапортички.

– А он их и не пишет, справляется по-своему.

– Как?

– Терпит, а потом разбирается, как он считает, по справедливости!

– Прижимает?

– Бывает, что и так!

– Но ведь ни синяков, ни увечий!

– Тут для меня тоже загадка… А в действующей армии таким просто стреляют в спину.

Кучин задумался.

– Так, значит, что? Мы его выпустим офицером, прапорщиком, а там, – Кучин махнул рукой в сторону запада, – ему вроде как… недолго?!

– Вполне возможно, господин полковник! Но это будет уже не наша забота!

– Печально! Вот так действующая армия поступает с нами, сначала от таких, как Жамин, избавляется, а потом получает обратно… подготовленных на высшем уровне!

Оба офицера некоторое время молчали, и Агокас сказал:

– Моё мнение, что его надо провести досрочно, и если сдаст, то и отправить от греха!

Кучин ненадолго задумался.

– Ну, тогда что ж! С одной стороны, жестоко, а с другой?.. Ладно, принимается, вопрос – когда? Давайте смотреть календарь! Так… – Кучин стал листать календарь. – Ноябрь, декабрь, Рождество… Вот! – сказал он. – Рождество у нас выпадает на субботу, двадцать пятое, тогда что? – Он посмотрел на Агокаса. – Понедельник, двадцатое?

– Понедельник – день тяжёлый, Дмитрий Алексеевич, я думаю, во вторник.

– Двадцать первое?

– Да!

– Тогда предупредите гарнизон, напишите им, пусть пришлют кого-нибудь для включения в комиссию…

– Как обычно!

– Именно! И готовьте приказ. Может быть, ещё кто-нибудь из юнкеров изъявит желание.

– Хорошо, Дмитрий Алексеевич! И у меня имеется одна мысль! Из Петрограда дошла интересная новость!

Жамин вышел от начальника училища со смешанными чувствами. Его только что поздравили с победой, он, конечно, был на коне, но при этом он не чувствовал, чтобы к нему относились как к победителю. Это вызывало досаду. За прошедшие три месяца: сентябрь, октябрь и почти весь ноябрь – ему пришлось много вытерпеть. Для начала он понял, сколько он не знает, как далёк он от однокашников-юнкеров, особенно сыновей офицеров, у которых все в роду – и отцы, и деды, и прадеды – были офицерами и по отцовской, и по материнской линии, воспитанные гувернёрами и в сытости. Фёдор тоже вырос в сытости, но навозного духа на подворье его отца свежие волжские ветры не выдуют ещё сто лет.

«Какое им дело до того, где я держу моего Дракона? – думал Фёдор про разговор с начальниками. – Это мой Дракон! На моей конюшне!»

Фёдор с братом разработал целую операцию, как доставить Дракона на скачки, как успеть переседлать, потому что седловка должна была быть казённая, как вывести Дракона на старт. И всё прошло без единого сучка. Первый заезд, конечно, видел, что конь на подмене, и могли выдать, но начальник гарнизона запаздывал к открытию и просил обязательно начинать без него, а к финишу приехал, и финал заезда уже был на его глазах, и он утвердил победителей. Так Фёдор Жамин стал победителем, несмотря на нарушение правил скачек, к которым допускались любые лошади, но стартовать надо было на заявленных. А то, что сказал Кучин про то, что «не все юнкера имеют возможности…», так на это наплевать и забыть. И вообще, на всех юнкеров наплевать и забыть. И растереть! «Это ещё комудали худую курточку?» – думал Жамин, возвращаясь в класс для продолжения самостоятельной репетиции. А сколько он слышал себе вслед, в спину! За спиной ему пели, и раздавалось:

За Царя, за Русь Святую

Дали курточку худую

Нечем починить!

Сколько бы он ни старался выглядеть – как они, и держаться – как они, а вместо этого:

Левой, правой, чёрт кудрявой!

От этого «кудрявой» он даже перестал подвивать чуб.

Рядом с ним выстроилось два лагеря: презиравшие его дети офицеров и дворян и ненавидевшие свои. И дисциплина, которую он строил, образовала вокруг него стену: юнкера из его полуэскадрона норовили сбежать в самоволку, тайно резались в карты, да в такие игры, о которых он только слышал, а про иные так и не слышал; втихомолку выпивали, находили себе в городе зазноб и никогда бы не позволили этого ему. А так хотелось пригласить Елену Павловну в театр, поужинать в ресторане…

Но бить боялись, знали, что это может кончиться плохо.

Терпеть от юнкеров из офицерских семей было ещё туда-сюда, те были, как они сами себя считали, солью русской земли, дворянское сословие, или, как они ещё называли, «достоинство», а вот от своих… Офицерские прозвали его «неофит», но не объяснили, что это значит, а свои звали просто сволочью, и тут ничего не надо было объяснять. А батя – какой молодец, какого спроворил коня, а от его рыбы, когда узнали, отказывались демонстративно, просто отставляли блюдо в сторону. Сволочи! Это от белужьего-то бока! Каши, правда, жрали, но поди разберись – сколько в тарелке каши казённой, а сколько жаминской.

– Вахмистр! – вдруг услышал он за спиной и обернулся. Из двери кабинета начальника училища, из которой он только что вышел, выглядывал инспектор Агокас. – Вернитесь!

Жамин вернулся.

– Вы не передумали сдавать досрочно? – спросил его полковник.

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

– Ну, тогда смотрите, вот календарь, – сказал Кучин и повернул перекидной календарь к Жамину. – Двадцать первое декабря… вас устроит? Остался всего лишь месяц, достаточно ли будет времени на подготовку?

– Так точно! – отчеканил Жамин.

– Что ж! – сказал полковник и обратился к инспектору: – Оповестите других желающих, если найдутся, и… жду от вас проект приказа, а от вас, Жамин, успехов. Идите готовьтесь.

Жамина распирало спросить, что такое «неофит», но, услышав про экзамены, он забыл о своём желании. Он развернулся и строевым шагом вышел из кабинета.

«Ваше высокоблагородие», – вспомнил он своё обращение к полковнику. – А вы все ещё четыре месяца будете юнкерами. А в Рождество Христово вам придётся обращаться ко мне «Ваше благородие»! – Он усмехнулся таким своим радостным мыслям. – А там, глядишь, и «Высокоблагородие»! Чем чёрт не шутит! – И Жамин довёл эту мысль до логического конца: – А только воду мутит!»

Известие о досрочных экзаменах было вовремя. Сегодня восемнадцатое ноября, суббота, короткий день. Завтра воскресенье. На завтра у него был разговор с отцом и роднёй съездить к матушке на могилу, а это аж в Старицу, туда и обратно, как ни крути – целый день! А тут такие новости! И Фёдор остановился у окна подумать.

В задумчивости он смотрел на палисадник во дворе училища, на прозрачную ажурную ограду, на улицу и не услышал, что к нему подошёл дежурный унтер-офицер.

– Господин вахмистр! – обратился тот.

Жамин вздрогнул и обернулся.

– Вам у дежурного по училищу письмо без адреса и подписи, – сказал унтер и пошёл дальше, как будто и не останавливался, хотя по уставу он должен был испросить разрешения отойти.

Жамин посмотрел ему вслед, в таком поведении младшего по чину была и злоба и ненависть, которую юнкера испытывали к Жамину.

«Ну, погоди, – подумал про него Фёдор, – в понедельник занятия по строевой подготовке, ты у меня ещё и настоишься и натопаешься!»

Дежурный обер-офицер перекинул ему письмо с одного стола на другой. Жамин взял, картинно поблагодарил и ушёл.

Он разглядывал, письмо было без адреса и подписи, только написано «Жамину Ф. Г.», но Фёдор видел, что писано рукой Елены Павловны. Он понюхал конверт, от конверта ничем не пахло, и Фёдор почувствовал разочарование.

Он зашёл в класс, репетиция уже закончилась, и в классе было пусто. Было бы лучше прочитать то, что ему написала Елена Павловна, в спальном помещении, но сейчас наверняка там полно народу, юнкера чистятся, ваксят сапоги, надраивают бляхи, готовятся к завтрашнему увольнению, в том числе и дежурный унтер, завтра его дежурство закончится, и он тоже отбудет в увольнение. Фёдор мог этому помешать, объявить ему неувольнение за нарушения уставных правил, но письмо его отвлекло, и он не стал.

Первое, что он прочитал, была фраза в середине письма: «Феденька, я не хотела тебе этого говорить, когда мы встречались, а сейчас скажу – ты мне как брат!»

Фёдор положил письмо на парту и пустыми глазами уставился в окно.

Они встретились две недели назад, единственный раз. С того момента, когда Фёдор передал записку Елене Павловне через Серафиму, прошло больше двух месяцев, и от неё ответа не получил. Всё это время он усиленно занимался. В своём полуэскадроне он был назначен строевым командиром, и тут всё началось. Полуэскадрон состоял из служивых. Училище было старое, основанное 30 сентября 1865 года, со славными традициями, и вопросы дисциплины почти никогда не стояли; в училище из разночинцев стали набирать относительно недавно, всего-то лет двадцать назад. Цук и изводки были выведены за границу закона, и при выявлении наказывались строго, вплоть до отчисления. Однако война внесла свои поправки, на обучение стали прибывать унтер-офицеры из войск, и хорошо, когда они были из вольнопёров, из городских. Но таких было немного, а в основном прибывали такие, как Жамин, – крестьянского сословия, выслужившиеся. Они учились с ленцой, в первую голову старались выспаться и отъесться, строевая подготовка и конная выездка для них были мучительны, они нашагались в действующей армии и уже натёрли задницы армейскими сёдлами, ещё хуже обстояло дело с военными предметами, а ещё хуже с общими. И развился цук. Меняли сапоги, но это ладно, попавший на такой цук всего лишь позже других становился в строй, как гимназисты подкладывали отвечающему стоя кнопки под зад, вызывали к дежурному, и дежурный, выкатив удивлённые глаза, посылал к чёрту. Но и это мелочи. Беда была с дисциплиной: пьянки, самоволки, весёлые барышни и картёжная игра. Жамин корчевал жёстко, иногда жестоко, ему мстили, но он не жаловался и рапортичек не писал, не ябедничал, просто лишал увольнений, иногда зажимал в углу. Ему доставалось жёстче, уже три раза подрезали подпруги. Первый раз он не заметил и свалился при выезде из конюшни. После этого стали подрезать хитрее, рассчитывали на большое усилие; только чуть-чуть, почти незаметно, двумя надрезами с обеих сторон, тогда подпруга лопалась, если всадник посылал лошадь на большой барьер, а сам летел головой вниз, и тут выжить получилось бы не каждый раз. Жамин все эти хитрости знал, первый раз попался, потом тщательно осматривал седловку, пересёдлывал, поэтому перед последними гладкими скачками попросил брата привести чистокровного, переседлал сам и выиграл. Если бы он всё докладывал начальнику училища или инспектору, полуэскадрон лишался бы увольнений еженедельно. Поэтому молчал.

Жамин смотрел в окно, а на столе лежало непрочитанное письмо, и уже не хотелось брать его в руки, но всё же он взял.

«Дорогой Федя!

Извини меня за то, что так долго не отвечала тебе. Я совсем не хотела тебя обидеть. Тем более что у тебя такая трудная и ответственная учёба, а что будет дальше, одному Богу известно.

Мы с Серафимой поздравляем тебя с победой на скачках, мы стояли в задних рядах, чтобы ты не переживал, и видели, как ты пришёл первым на таком твоём прекрасном коне…»

Фёдор оторвался от письма и снова стал смотреть в окно: «Эх вы, Елена Павловна, Елена Павловна! Не хотели, чтобы я переживал! Если бы я видел, что вы пришли, я бы прибыл ещё первее! Что же вы так со мной!» Он вырвался вперёд очень быстро, это было необходимо, потому что на первой миле выносливые дончаки, на которых в основном ездило училище, шли бы кучей. Так оно и случилось, и Фёдор увидел, что его зажимают справа и слева и поджимают сзади, это значило, что ему готовят коробочку и вторую милю ему не проскакать – выбьют из седла или завалят вместе с конём. Тогда Елена Павловна и Серафима увидели бы не торжественный финиш вахмистра Жамина на чистокровном английском скакуне по кличке Дракон, а падение и вынос тела на носилках, и ещё живого ли! Поэтому, как только Фёдор почувствовал зажим, он послал Дракона, и тот не подкачал.

«…Мы за тебя очень волновались.

Я понимаю, я чувствую всё, что ты хочешь мне сказать и уже сказал в саду, тогда. Я ничего не могу тебе ответить. Я помню наше детство, когда мы с моим покойным батюшкой приехали в Старицу. Я тогда первый раз приехала в Старицу. Мне было лет шесть или семь…»

«Семь!» – вспомнил Фёдор.

«…Твоя добрая маменька угостила нас и отпустила на Волгу. Я всё помню, и как мы потом катались в лодке. Я ничего не забыла. Но, Феденька, я не хотела тебе этого говорить, когда мы встречались, а сейчас скажу – ты мне как брат!»

Фёдор зарычал и скомкал письмо.

«Брат!»

Но оставались непрочитанными строчки, в нём вспыхнула надежда, и он разгладил письмо.

«Я завтра вечером уезжаю в Москву до Рождества и хотела бы с тобой попрощаться. Если у тебя будет свободное время, загляни к нам до 6 часов пополудни, потому что наш поезд отправляется в 10.

Надеюсь, мы увидимся.

Не обижайся.

Не прощаюсь.

Лена».

Фёдор в сердцах хотел выбросить письмо, но сообразил, что тогда его бы нашли юнкера и прочитали, а это было невозможно. И он сунул письмо в карман.

Две недели назад Лена пришла. Было воскресенье, пасмурный и ветреный день. Елена Павловна были грустная и бледная. У Фёдора от этого сжималось сердце. В уже облетевшем городском саду они были одни, но Фёдору казалось, что где-то рядом Серафима, он её ненавидел, и казалось, что от Елены Павловны была тень Серафимы. Это была мистика. Это слово Фёдор услышал от юнкеров из дворян, офицерских детей. Ему это слово тоже понравилось, оказалось, что не только крестьянские родители рассказывали сказки своим крестьянским детям, а родители-дворяне рассказывали своим детям «мистические истории». Фёдор за два месяца набрался манер. Он построил сапоги с глянцем, часто вытаскивал за золотую цепочку золотые часы и справлялся о времени. На его гимнастёрке подрагивали две Георгиевские серебряные медали, одна с бантом за бои с Неманской армией, а сейчас ещё и жетон за призовую езду. В увольнениях, отойдя подальше от училища, он брал обтянутые кожей рессорные коляски с рысаками, только в Твери было особенно некуда ездить. В кармане у него были деньги. Но это всё пустое. Всё было бы хорошо и просто отлично, если бы при этом его любила Елена Павловна. Если бы!

В саду они ходили по грустным, волнительным, усыпанным жёлтыми листьями дорожкам, Фёдор говорил про их детство, дружбу родителей. Лена молчала. Иногда улыбалась, но редко, только тогда, когда вспоминалось что-то давнее, далёкое, прошедшее. Но стоило Фёдору заговорить о его чувствах, как Лена опускала голову и сосредоточенно молчала. Несколько раз она заглядывала ему в глаза, и Фёдор видел, что она хочет что-то сказать, и он замолкал и ждал, но Лена вздыхала и вынимала платочек. Что это было, отчего, отчего были слезы, Фёдор не понимал. Ему казалось, или он этого очень хотел, чтобы слёзы были от ответного чувства, но Лена молчала. Так они и ходили час или два, потом она сказала, что замёрзла, и он проводил её домой. Зайти она не пригласила. Он надеялся, что пригласит, и одновременно не хотел, потому что знал, что дома лишняя Серафима. В эти моменты он ненавидел Серафиму ещё больше. Они были так похожи. Несколько раз из-за туч выглядывало солнце, и Фёдору казалось, что рядом с ним идёт не Лена, а Серафима. А сейчас Елена Павловна пишет, Фёдор достал письмо и разгладил его: «…я не хотела тебе этого говорить, когда мы встречались…», дальше он помнил наизусть: «…а сейчас скажу – ты мне как брат!»

Он услышал шаги в коридоре, много шагов, посмотрел на часы, юнкера шли на обед. «Подавятся они если не рыбой, то кашей!» – поднялся, дождался, пока шаги пройдут, и пошёл в спальню.

В воскресенье утром, в увольнении, он пошёл сразу домой, по дороге заказал в Скорбященской церкви рядом с училищем панихиду на помин души матери в сорок дней со дня её смерти и, не помолившись, ушёл.

Дома застал сборы, в Старицу не поехал, причин не объяснил, о предстоящих экзаменах не сказал. Отец смотрел на него долгим взглядом, но потом только покачал головой. Фёдор проводил родню, переоделся в домашнее и пошёл на конюшню. Дракон стоял кормленый и блестел чищеный. Благородный, чистокровный. Фёдор угостил его чёрным хлебом, дождался двух часов пополудни, надел городское платье и вышел.

Он нарушил устав и все регламенты воинской службы: юнкерам было строжайше запрещено под угрозой отчисления переодеваться в гражданское, гулять в городском саду, ездить в трамвае, посещать рестораны и театры. Когда в городском саду гуляли с Еленой Павловной, Фёдор был в военной форме, ему надо было блеснуть, а патрулей он не боялся, его в гарнизоне все знали, он сам ходил в патрули, но всё одно риск был велик и мог кончиться скандалом его, Фёдора, масштаба, если бы его увидел кто-нибудь из офицеров училища. И сейчас нарушил: надел цивильную бобровую шапку, драповое пальто и натянул новенькие калоши. Он понимал, что сегодня для него решающий день: сегодня Елена Павловна, по его мысли, должна сказать своё слово и после этого уехать до Рождества. Её не будет целый месяц, и этот месяц Фёдор целиком посвятит учёбе, поэтому сегодня главное не сгореть, не спалиться на переодевании – этого допустить никак нельзя. Если случится, его наверняка отчислят с позором. И это вместо золотых погон.

Можно было так и не делать. У него законная увольнительная, он не собирался ни в ресторан, ни в театр, ни в городской сад, поэтому не было никакой нужды нарушать, но что-то такое вызрело в душе, что Фёдору понадобилась опасность, почти как на войне, как в ночной разведке, переодевшись в чужое платье, и если враг арестует, то его тут же расстреляют как лазутчика. Он натянул на брови шапку, поднял меховой воротник и пошёл. Сейчас он дойдёт до Елены Павловны, сядет перед ней и всё выскажет и всё выслушает. Но для этого надо пройти по Скорбященской, дом Елены Павловны был недалеко от училища, и училище сейчас для Фёдора было как стан врага.

Он уже дошёл до Общества взаимного кредита и увидел, как какая-то женщина, шедшая впереди, остановилась и взялась правой рукой за невысокую ограду, а левой стала подтягивать башмачок, и с точностью определил, что это Серафима. Он остановился. Если она сейчас повернёт направо, значит, она идёт домой, и тогда он пойдёт за ней. Училище располагалось дальше и прямо, он посмотрел время, было 2:30 пополудни, и его охватила какая-то странная, неожиданная радость, и мелькнула мысль: «Если она повернёт направо, значит, просто идёт домой, просто возвращается, и нам по пути, а если прямо, значит – ко мне, в училище, значит, о чём-то хочет предупредить!» Он уже давно понял, какие чувства испытывает к нему Серафима, она их особенно и не скрывала: и письма к нему на войну, и взгляды при встрече, и движение рукой, как будто бы дотронуться, но всегда отдёргивала руку или застывала.

Серафима, Фёдор нисколько не сомневался в том, что это была она, подтянула башмачок и пошла. Фёдор тронулся за ней. Серафима шла прямо, направо не повернула, и он её позвал. Это было вовремя, потому что Фёдор увидел впереди нескольких юнкеров, они группой шли навстречу, до них было шагов двести.

– Серафима! – позвал он.

Серафима обернулась, увидела и растерялась, она его не узнала. Фёдор снял шапку, она узнала и шагнула к нему. Надо было что-то быстро предпринять, и Фёдор пошёл. Он подошёл, взял Серафиму за руку и повёл в обратную сторону – откуда пришёл, откуда они одновременно пришли в это место.

– Ну вот, Серафима, видишь, какая радостная встреча!

Он её тянул, но почувствовал, что она не сопротивляется.

– А что Елена Павловна?..

– Елена Павловна послала меня к вам предупредить…

Фёдора охватило удивление, что он смог так всё предугадать, и опасение – о чём «предупредить»?

– А что с ней?

– У них разболелась голова, мигрени, а нам сегодня ехать, и она просила предупредить, что встретиться с вами не может, но передает приветы и всяческие пожелания!

Фёдор оглянулся, юнкера шли.

– Давай перейдём на ту сторону, – сказал он Серафиме и потащил её за собой. Серафима не сопротивлялась.

«А куда я её веду?» – задался он вопросом, но не смог ответить и почувствовал себя как в клетке, как волк, загнанный флажками в этом маленьком городе. «Куда – ладно, это мы найдём! А зачем?»

Он обернулся и почувствовал, что Серафима сама крепко держит его руку, даже через варежку он чувствовал, какая у неё горячая рука, и увидел, как у неё распахнуты глаза. Он понял, что на вопрос «зачем» отвечать не следует, и вспомнил, что если пройти немного дальше, то на углу будет тот самый ресторан, в котором они обедали с батюшкой, когда встретились первый раз. И тут же в его сознании развернулась целая картина, как если бы Елена Павловна его любила, они бы сейчас ехали все в Старицу и как она плакала бы, стоя на могиле его матушки. Они бы тогда все были любящими друг друга людьми, одной большой семьёй, и какие там мигрени, он бы держал в своих тёплых руках её голову и нежно целовал бы её в виски…

Они вошли в ресторан, гардеробщик принял её шубку и его пальто, официант повёл по залу выбрать столик, но Фёдор шепнул ему, он шёл впереди Серафимы: «Кабинет». Официант ничего не ответил, только кивнул и задержался на Фёдоре взглядом, потом глянул на Серафиму.

Кабинеты располагались во втором этаже. Официант повёл их по лестнице и широко распахнул третью от лестницы дверь направо.

– Пожалуйте, – сказал он. – Сейчас будет меню.

– Не надо меню! – начал скороговоркой Фёдор, он боялся, что вот-вот Серафима упрётся, заблажит и начнёт проситься домой, но Серафима молчала. – Шампанского, белужий бок с кашей, белого вина и сам что-нибудь придумай.

– Как прикажете! – поклонился официант. – Можно подавать?

– Подавай!

В кабинете Фёдор обошёл круглый стол и отодвинул Серафиме стул, он видел, как точно так делают в приличных местах настоящие кавалеры. Помог ей снять шубку. Серафима поправила шапочку, послушно села и потупила глаза.

В кабинете было три стены, одна с дверью, другая напротив с плотно занавешенным окном, справа с посудной горкой, а четвёртой стены не было, на её месте висела большая портьера.

Фёдор сел через стол от Серафимы и стал на неё смотреть. Серафима сидела на самом краешке стула, с прямой спиной и смотрела на свои колени.

Не зная, что делать и что сказать, Фёдор встал, подошёл к портьере и вернулся на место. Серафима подняла глаза, и теперь она смотрела на Фёдора.

Официант приносил. Он поставил серебряное ведёрко с косо торчавшей бутылкой шампанского, во втором ведёрке, поменьше, стукался во льду хрустальный графин с водкой; появились блюда с красивой едой, запахло вкусным. Официант хлопнул пробкой и налил шампанского Серафиме и водки Фёдору.

– Приятно покушать, – поклонился официант и вышел.

Фёдор поднял рюмку и произнёс:

– Ну что же, Серафимушка, давай выпьем на прощание, за наше всех общее счастье!

Серафима неуверенно взяла бокал и чуть пригубила, а Фёдор махнул. Он уставился на Серафиму, и вдруг его как обожгло! Вот же она – Елена Павловна! Те же цвета спелой пшеницы кудельки, те же жемчужные серёжки, только помельче, та же жемчужная нитка на шее, розовые щёчки, голубые глазки…

Серафима подняла глаза и произнесла:

– Вы ошибаетесь в своих мечтах, Фёдор Гаврилович. Елена Павловна выйдут замуж только за благородного.

Серафима сказал это тихо, одними губами, но Фёдор услышал, он вскочил со стула, схватил Серафиму за руку и потащил за портьеру. Во второй комнате стояла большая под балдахином застеленная шёлком кровать. Фёдор шагнул, толкнул на кровать Серафиму и сам повалился на неё. Серафима не сопротивлялась.

* * *

Никакой борьбы, чего ожидал Фёдор, не было, Серафима его приняла, а когда всё кончилось, она столкнула его с себя, поднялась, застегнула блузку, поправила юбки и, глядя прямо в глаза, тихо произнесла:

– Счастье у нас было общее, Фёдор Гаврилович, а теперь у меня – своё! Прощайте.

Письма

Дорогой наш многоуважаемый и геройский защитник

Иннокентий Иванович!

Писать я тебе начал, когда ты ещё только собирался в последний день своего пребывания в нашей Богом спасаемой Листвянке. Писал, глядючи через дорогу на твой двор, как ты собираешься на войну. Матушка тут же рядом была и роняла слезу, потому как война она не мать родна и никто не знает свидимся ли ещё с моим дорогим и разлюбезным соседом. Всякому делу ты мастер, дорогой Иннокентий Иванович и рыбак и охотник отменный и медалей у тебя на груди, столько ширины груди нет, сколько у тебе медалей. А мы тута, простота сермяжная, кажный день молим за тебя Господа нашего Исуса Христа, чтобы одолели вы, солдатушки-ребятушки супостата германского и австрийского, и молимся каждый день. Ты Иннокентий прямо тебе скажу – молодец. Не думал, что ты сдюжишь эту беду, какая на тебя навалилась. И молодец ты, скажу я тебе, што не стал мальца трогать и супружницу не проклял, потому как не виновата она перед тобой ни в чем. А вокруг неё ходили кругами брательник того, у кого ты увел её, да Мишка Гуран встал на твою защиту и с того берега оне боле не подаются к нам. Но оне тоже ни в чем не виноватые, так только от ревности да злобы людской чего может и хотели сделать, так Мишка встал на твою защиту и не попустил им.

А те которые сотворили зло с Марьей твоей, так слух до меня дошел, что нету их в живых и отчет оне уже дают апостолу Петру и пусть он с ими разбирается.

А мальчишечку мы с матушкой к себе забрали, пока ты был от греха и щас думаем, что может и вовсе заберем, да только какое слово Марья скажет, но мысль такую в голове держим. Я его крестил Авелем-мучеником. Ежли Марья даст согласие, то, как кормить перестанет, пусть у нас останется, а вам Господь ишо детишек пошлет, не даром, пока ты был, Марья что ни день, всё баню топила. А у нас што шестеро по лавкам, што семеро, всё одно перед Господом нашим Исусом Христом ответ давать, так пусть уж будет с нами. Мальчишка справный растет. И тебе будет не о чем беспокоится, воюй себе и себя не забывай и нас грешных.

Цельную неделю я думал, как ты уехал на войну и бумаги на это письмо перевел невесть сколько. Да как ни думали мы с матушкой, как ни прикидывал, а всё одно получается, ежели Марья затяжелила пока ты был, так ей одной с двумя будет тяжко справиться, а так, пусть Авеленок у нас и будет. Но это как она скажет. Потому ежли получишь от неё письмо за советом то сам и разсудишь, как жить-быть!

Кланяемся тебе всем миром нашим и желаим всего наилучшего на честном поле брани и ждем с победою всем селом. Марья может кого другого попросить письмо тебе написать потому и пишу тебе, штоб ты всё знал заранее. Мы с ней ищё об том не говорили. Пусть кормит пока.

Крещу тебя многажды и благословляю на ратный подвиг.

Отец Василий и матушка Агафья руку приложила.

Ноября 20-го дня сего 1915 года от Рождества Христова.

Декабрь

Декабрь был как декабрь, тёплый, снежный и мокрый. Полк зарылся в окопы.

Доктор Курашвили вышел из лазаретного блиндажа и пошёл в расположенную в версте берёзовую рощу, туда, где с кухней обосновался денщик Клешня.

Уже опустился поздний вечер, и германцы не стреляли.

Последние несколько суток они стреляли мало, но раненые всё же появлялись, они были не сложные, хотя и требовали отправки в тыл, но пока не подошёл транспорт, и со всеми заботами справлялись санитары.

Офицеры отпраздновали сочельник, но за картами ещё досиживали в блиндаже штаба полка, они выпили жжёнки и шумели, и это не устраивало доктора.

Отец Илларион и несколько драгун в возрасте держали Филиппов пост. Остальные, следуя христианскому канону: как странствующие, воинские защитники или беременные, поста не держали. Драгун особенно веселило уподобление себя беременным, они надували поджарые животы и ржали друг над другом, «аки кони». И жрать особо было нечего, дичь, которую нет-нет, да и стреляли драгуны и офицеры, не могла заменить казённого снабжения, а кони их не слышали, коней держали в трёх верстах отсюда в тылу в обозе II разряда.

Всё было как обычно, только не получалось остаться одному. Вчера Алексей Гивиевич вернулся из госпиталя Рижского укрепрайона. Буквально со стола начальника хирургического отделения он увёл свежую газету и сейчас хотел прочитать её в тишине и одиночестве.

Газета была не свежая, а свежайшая, большая редкость по нынешним временам, «Киевская мысль» № 353 за 21 декабря 1915 г. От цвета газетного листа, от запаха бумаги так сильно веяло мирным временем, что Курашвили затосковал и понял, что устал от главного, от суеты. Он показал газету офицерам, но никто не заинтересовался, только было сказано короткое: «Агитация». Было голодно, сыро, вода в окопах поднималась иной раз по щиколотку и никогда не уходила совсем. Ещё стало понятно, что от вшей избавиться уже не получится, так прочно эти мелкие вредные твари обжили всё то, что в окопах и землянках обжили драгуны. Дорогу до хозяйства Клешни доктор знал с закрытыми глазами: эту позицию, на южном краю огромного Тырульского болота, полк занимал уже почти два месяца.

Клешня расположился добротно. Под его хозяйство, «Клешнёву ресторацию», была выбрана старая берёзовая роща вперемежку со старым ельником, поэтому роща была густая, тёмная, а деревья высокие и кряжистые. Сильно в землю углубляться не стали, нашли поляну, сняли дёрн, застелили досками, сколотили между собой, а чтобы от походных кухонь и костров не дымило и не привлекало внимания германских артиллерийских наблюдателей, растянули между деревьями куски парусины. Маскировке помогали густые туманы, приходившие от болота с севера. Почти рай. Несколько шальных снарядов прилетели, но кроме шума, никакого вреда не принесли, поэтому полковая кухня считалась самым безопасным местом, и в этом качестве её все берегли. Вплоть до того, что старались не вытаптывать дорожек, поскольку в талом снегу они обозначались чёрными нитями, достаточными для единственного пролёта над этим местом германского разведывательного аэроплана. Хотя всё равно дорожки обозначились, эскадронные гонцы за едой перевозили двухвёдерные бачки на двуколке.

Было то ли темно, то ли нет – наверху непроглядное небо, а на земле белел снег.

Курашвили шёл и старался ни о чём не думать. Как только он начинал думать, то сразу вспоминал Татьяну Ивановну Сиротину, покойницу. И наступала пустота, и с этим ничего не поделашь.

О печальном событии Курашвили узнал из газет и наградных бюллетеней – «посмертно».

Ужас произошедшего немного смягчил рассказ Алексея Алексеевича Рейнгардта, вернувшегося в полк после излечения, но ничего невозможно было исправить, кроме того, что Курашвили наконец узнал, как зовут матушку Тани – Антонина Петровна. А то, что издохли Танины собачки, ведь он их видел, и вовсе было скверно. И Алексей Гивиевич решил, что если он выживет на этой войне, то или переедет к родителям в Питер, или в Москве снимет другую квартиру. И уж совсем в одну горькую точку на двоих сошлось то, что, когда в феврале начался обстрел крепости Осовец и ранило полковника Розена, полк стоял там, и Таня Сиротина была в крепостном лазарете. Рейнгардт тоже расстроился, когда от доктора подтвердилось, что он находился от Танечки так близко и этого не знал.

Перед выходом доктор густо намазал сапоги топлёным салом из железной банки, дал стонавшему раненному в голень в последней разведке Четвертакову успокоительное и двинулся.

Дорожки натоптали, и ориентироваться было легко. Он проходил заросли кустов, поляны; ещё ориентироваться можно было по запаху, низовой ветер нет-нет да и доносил запахи кухни, и как-то это всё витало между «Клешнёвой ресторацией» и окопами.

Через сорок минут доктор углубился в рощу и ещё через десять минут вышел к кухне. Клешня ему обрадовался.

– Алексей Гивиевич! – Клешня потянул с головы папаху. – С Рождеством вас Христовым, и вот жжёнки тут осталось, и закусить, не желаете?

За то время, пока стояли на краю Тырульского болота, Клешня совсем отбился от строя, поэтому вместо того, чтобы порядочно, как положено, откозырять, он стал снимать папаху, только что «челом не бил».

Курашвили отказался, он был сыт, но оловянную кружку жжёнки разрешил поставить рядом с собой.

Жжёнка была приготовления ротмистра Дрока. Была она, конечно, бедная. Негде было взять рому, шампанского давно забыли вкус, но в оставленных хозяевами немецких имениях нашлось много сушёных слив и яблок, варенья, Клешня под руководством Дрока всё это сбраживал, и получалось что-то шипучее, а сахарная голова на скрещённых драгунских шашках горела благодаря спирту доктора. Остывшая жжёнка была настоящей бурдой, поэтому Клешня, прежде чем предложить, несколько минут держал кружку рядом с печкой.

К Клешне даже был проведён телефон.

Доктор обставился светильниками из заплющенных снарядных патронов с маслом внутри, и в построенной из берёзовых лесин халупе стало светло, а от самодельной печки тепло.

Он полез за отворот шинели за газетой, но наткнулся на томик Чехова, он сначала вынул его и положил рядом, а потом газету.

– Это у вас что? – полюбопытствовал Клешня.

Курашвили посмотрел на денщика, ему совсем не хотелось разговаривать, и он покрутил сложенной пополам газетой.

– А, «агитация»! А на раскурку потом дадите? На распечку!

– Ну если только на распечку! – ответил Курашвили и подумал: «И даже не поинтересовался, что за газета, а сразу «агитация» да на «раскурку», в смысле на «распечку».

Газету хотел забрать, как он выразился – «изъять» у главного хирурга рижского госпиталя жандармский ротмистр Быховский, но Курашвили его опередил и сейчас посмеивался тому, что Быховский уже, наверное, начал «расследование». Газета привлекла внимание одной статьёй – и её-то и намеревался прочесть Курашвили. Статья называлась «Война и техника», она была подписана каким-то «Л. Троцким». Кто такой «Л. Троцкий», Курашвили не ведал, но если этим интересуется сам Быховский, значит, это должно быть интересно.

Курашвили надел пенсне, приладился к свету и углубился: «Война и техника» – прочитал он заголовок.

«После сорокачетырёхлетнего перемирия в Европе…» – Доктор отвлёкся. «Сорок четыре года… это какую же войну имеет в виду автор? – подум ал он. – Так, тысяча девятьсот пятнадцатый минус сорок четыре… – Он стал считать и загибать пальцы, и вышло: – Тысяча восемьсот семьдесят один, семьдесят первый! А-а, так это Франко-прусская».

«…Война привела в движение всю ту военную технику, которую за этот период милитаризм снимал, как сливки, с капиталистического развития. И Европа выдержала. Сколько раз говорилось, что новейшая техника доведёт войну до абсурда и тем сделает её невозможной. Этого не случилось. Война оказалась чудовищной, но не «абсурдной», т. е. не невозможной технически, наоборот – почти банальной. Старые правила тактики и стратегии отнюдь не оказались опрокинутыми. Если нужны были новые доказательства того, что невозможной может сделать войну не автоматическая техника, а сознательная человеческая воля, то это доказательство теперь снова дано, и человечество за него честно уплатило…»

«Честно», – хмыкнул доктор. – Правильное слово и на месте поставленное – «честно»! – Он оглядел статью целиком, статья была большая, и подумал о только что прочитанном: – Лучше бы написал «откровенно»! «Откровенно уплатило»! Вот это было бы честно!»

«…То, что характеризует нынешнюю войну, la grande guerre, это её размеры, необъятность её фронта, неисчислимость вовлечённых в неё масс, но никак не новизна принципов и технических методов, словом, количество, а не качество. Если лавинообразное развитие милитаризма в течение последнего полустолетия, – со всеми изобретениями и «тайнами» военной техники – не довело войну до абсурда, то оно в то же время и не дало ни одной из стран такого особенного, из ряда вон выходящего «средства», которое обеспечивало бы за ней в кратчайший срок победу. И, несмотря на напряжение всех технических сил самых выдающихся наций в течение самой войны, несмотря на то, что мысль всех изобретателей и учёных работает вот уже 16 месяцев почти исключительно в области орудий разрушения, этот последний период не дал ничего принципиально нового, по крайней мере оно до сих пор не обнаружилось…»

«Ну да, «до абсурда», – подумал доктор и согласился с автором. – Правильно пишет, ничего не скажешь, «не дала ничего принципиально нового»! А вот это и есть абсурд!»

«…Техника войны, несомненно, выше всего в Германии в полном соответствии с её более высоким уровнем капиталистического развития. Но и перевес Германии имеет преимущественно количественный характер в этой войне больших количеств и тяжёлых масс. В том же направлении шли все усилия Германии уже во время войны: обеспечить за собой возможность задавить противную сторону количеством…»

«Тоже верно, забросали нас «чемоданами». Доктор вспомнил куски разорванных германскими тяжёлыми снарядами человеческих тел и вздохнул.

«…Не нужно, однако, быть заядлым гегельянцем, чтобы в этом перевесе количества открыть действие качества. В самом деле. Милитаризм – это та именно область, которая меньше всего допускает при нынешних условиях самобытную замкнутость. Правящая реакция любой страны может в политике и гражданском обиходе отстаивать пещерные традиции, но кремневого ружья она отстаивать не станет. В области военной техники все страны стремятся выровняться по передовым образцам. В области вооружения и снаряжения, предметы которых отсталым странам приходится закупать у передовых, между капиталистическими странами нет, по крайней мере на первый взгляд, той дистанции, что в сфере индустрии. Но различия обнаруживаются позже – в количестве. Подготовленные запасы быстро расходуются в нынешних боях и должны быть непрерывно пополняемы. Экономическая сила страны сказывается не в качестве тех пушек и снарядов, которые она заблаговременно сложила у себя в амбарах, а в её способности воспроизводить их в надлежащем числе во время самой войны. В этом смысле мы сказали бы, что в количестве сказывается качество или уровень технического развития страны…»

Доктор опустил газету и задумался.

Перед ним маячил Клешня с поварами, двое из рощи натаскивали дрова на завтрашнюю готовку, а Клешня и ещё один рубили что-то вроде орешника и длинные толстые ветки укрепляли под потолком, потом стали вязать на эти ветки верёвочные петли и подвешивать на них мешки с крупами и мукой. Курашвили смотрел рассеянным взглядом и не вдумывался, но понял, что они подвешивают провизию от крыс.

«От крыс… Ерунда какая! – подумал он. – А ведь правду пишет автор, этот «Л. Троцкий», всё дело не в качестве, хотя и в качестве тоже. Это же лучше, когда пушка стреляет дальше, а патроны к ней нужного калибра, но количество всё-таки важнее! Интересно, а кто он, этот Троцкий, военный, что ли? Так хорошо всё понимает! Если он в действующей армии, то «Л. Троцкий» – это наверняка псевдоним! Поэтому им и заинтересовался Быховский». И Курашвили снова углубился в чтение.

«…С начала войны Франция оказалась обречённой на подражание в погоне за массой. Des canons! Des munitions! (Пушек! Снарядов!) Этот клич стал после первого периода оглушённости господствующим, война превратилась в автоматические состязания количеств. Большего размера пушки, большее количество снарядов для них, больше митральез, большего размера подводные лодки, как можно больше километров колючей проволоки. Воспитанное на так называемых чудесах техники, на X-лучах и излучении радия, воображение ждало таких приёмов, которые сразу обратили бы в ничто тяжёлые массы чугуна и свинца. Но нет, всё сводится именно к весу. Действительно новых, революционных принципов нет…»

«Да уж! – вторил автору Курашвили. – Нет как нет!»

«…Взять хотя бы колючую проволоку. Эта незамысловатая вещь играет в нынешней траншейной войне колоссальную роль. Немцы стали первыми без конца наматывать её вдоль своего фронта. Как борются против немецкой проволоки французы в своих попытках наступления? При помощи ножниц и артиллерии. Мы присутствуем при удивительном зрелище, когда целую нацию в век авиации оцепили невысокой путаной изгородью из проволочных шипов, – и эта многомиллионная, стоящая на высоте технической культуры нация не может ничего выдвинуть против жалкой проволоки, кроме… простых ножниц, которые приходится пускать в ход, ползая на брюхе. Не менее грубым, хотя и более действительным является второй способ: разрушение металлических нитей при помощи артиллерии, которая градом снарядов взрывает всю почву, выворачивает деревянные столбики и тем уничтожает колючую изгородь, расходуя на это необъятное количество чугуна и приводя огражденное проволокой пространство в такое состояние, которое чрезвычайно затрудняет движение вперёд.

Перед проволокой и ножницами, как важнейшими факторами нынешней войны, с недоумением и возмущением останавливается известный писатель-художник Пьер Амп. «Это война, которая ничего не изобретает, – жалуется он, – а попросту подбирает все средства нападения и защиты, существовавшие с того времени, как люди начали воевать. Это простая сумма орудий смерти. Означает ли это, что наша цивилизация духовно исчерпала себя, что она способна далее только повторять себя, ибо, несмотря на свою науку, она возвращается к борьбе при помощи ножа первобытных эпох! И это чудовищное разрушение, которое она учиняет себе самой, не есть ли доказательство того, что она на ущербе и что с нею вместе кончается мировая эпоха?..»

«Амп? – задался вопросом Курашвили. – Что-то я не знаю такого писателя-художника!».

«…Вряд ли, однако, есть достаточные основы для такого апокалиптического пессимизма. Сам Амп указывает на одну общую причину того, что он называет параличом изобретательности: это отличающее нынешнюю хозяйственную систему резкое размежевание умственного и физического труда. Орудия и средства войны крайне многочисленны, разнообразны и в своём развитии крайне несогласованны. Многие из них война впервые привела в действие. Те призванные, которые занимаются в мирное время изобретениями в лабораториях, лишены возможности подвергать свои новшества постоянной проверке в действии. А те, кто применяет старые и новые военные средства, – не профессионалы войны, они оторваны от совершенно других занятий и интересов и лишены в большинстве своём необходимых познаний. Если кастовое разделение умственного и физического труда сказывается крайне отрицательно на всём современном производстве, то оно сказывается прямо-таки фатально в военном деле, где орудия применяются только в краткие сравнительно периоды войны…»

Курашвили отвлёкся и стал думать: «Кастовое разделение», при чём тут «кастовое разделение»? Снаряды – это да! Проволочную изгородь можно и ножницами разрезать, слава богу, нам привезли ножницы. А прав он, автор, в том, что «средства войны крайне многочисленны»! Вот это точно – да! Вон наши солдатики придумали, мало того что колючая проволока, так они ещё подвешивают на неё коровьи ботала и жестяные банки, как колокольчики, и дежурят ночью, слухачи! Нет, видать, автор всё-таки не военный, если об этом «изобретении» не знает или не пишет! А этот Пьер Амп, писатель-художник, понятное дело – дурак дураком и, судя по всему, сидит у себя в Париже, пороха не нюхает и знай себе пописывает! И ещё жалуется! «Мировая эпоха!» Сволочь!»

«…Достигнуть действительно новых принципов в войне можно только при массовом применении старых приёмов, аппаратов и снарядов. Нужна проверка в действии, столкновении с живой материей, не на полигоне, не на манёврах, где все условно, как на сцене, а в бою. Нужна война, чтоб совершенствовать войну и выровнять её методы. А когда после военных столкновений наступает промежуток в десятки лет, когда военная техника в виде разрозненных изобретений накопляется, как мертвый капитал, тогда её внутренняя несогласованность совершенно неизбежна, и вся колоссальная машина войны может споткнуться о колючую проволоку…»

Эти слова разозлили Курашвили, и он бросил газету на колени: «Надо же? «Вся колоссальная машина войны может споткнуться о колючую проволоку»! И пусть «споткнётся», пусть они все остановятся перед колючей проволокой и разойдутся по своим сторонам, даже если расползутся, чёрт побери! Меньше на полях останется ног без людей и человеков без рук и голов!» Невидящими глазами Курашвили смотрел на огонь в печи. Огонь пылал ярко, дверца была приоткрыта, и сполохи плясали на его лице.

«…Новые принципы рождаются и очищаются, устаревшие приёмы отметаются только в практике. Промышленная техника совершенствуется только в действии, каждое изобретение немедленно действием проверяется и соподчиняется. Военная же техника развивается преимущественно лабораторным и канцелярским путём. Изобретения или простые изменения движутся по определённой колее, не встречая, где нужно, ограничения или сопротивления со стороны живой материи. Отсюда неизбежные чудовищные прорехи в техническом аппарате войны, – прорехи, которые приходится уже во время действия затыкать чем попало: получается автомобиль, в механизме которого мочалка и верёвка играют важнейшую роль… Согласованность, выросшая из проверки, будет найдена, – по крайней мере в идее и приблизительно – к концу войны, чтобы быть опять-таки нарушенной дальнейшими техническими завоеваниями мирного времени…»

«Вот наплёл, скотина, вот наплёл! – Курашвили уже кипел. – Ни черта не понять, о какой «согласованности» он говорит! «Согласованность» может быть только одна – закончить войну как можно скорее! И вся «согласованность»! – Алексей Гивиевич полез в карман за папиросами, купленными вчера в Риге, и увидел сапоги Клешни. Он поднял глаза и всё понял – Клешня стоял с другой кружкой подогретой жжёнки. Доктор взял кружку, отхлебнул, поставил на скамейку и протянул денщику папиросу, а Клешня угостил его огоньком из нового изобретения войны – самодельной зажигалки, которые солдатики научились мастерить из винтовочных гильз.

– Благодарствуйте, – сказал Клешня. – Што-то вы такое интересное читаете? Аж прямо ругаетесь в голос!

Курашвили посмотрел на Клешню, потом опустил глаза и промолчал.

«…Незадолго до начала нынешней войны Французская республика продала с публичного торга 15 ламп, приспособленных для разыскивания раненых. Лампы были изобретены ещё для нужд войны 1870 года, но модели, довольно счастливые для того времени, подоспели лишь к самому концу войны, пролежали под спудом почти полстолетия и, оставленные далеко позади развитием техники, пошли за ненужностью с молотка. Этот эпизод очень знаменателен для истории военной техники вообще: системы (ружей, пушек и пр.) сменяют друг друга, прежде чем успели подвергнуться подлинному огненному испытанию. В течение войны изобретающая и комбинирующая мысль подготовляет новые, несравненно более совершенные технические решения военных проблем, к концу войны эти комбинации воплощаются в модели, а затем после прекращения войны военно-техническая мысль продолжает работать лабораторным путём.

Разрушать железную нить, укреплённую на деревянных столбиках, при помощи чудовищного чугунного потока, где на метр проволоки приходится десятки и сотни пудов металла, – этот способ особенно ярко обнаружил свою несостоятельность в грандиозных боях в Шампани в сентябре. Когда были разрушены и захвачены укрепления первой линии, для того чтобы прорвать немецкий фронт, нужно было только непрерывно продолжать наступление, но французская артиллерия вдруг замолчала перед немецкими траншеями второй линии, очистить которые уже готовились, как передают, немецкие войска. Оказывается, пушечные стволы до такой степени разогрелись от непрерывной стрельбы по колючей изгороди, что дальнейшее продолжение стрельбы – там, где прежде всего требовалась непрерывность действия, – оказалось невозможным. Это и была одна из причин, которые свели победоносное внешним образом наступление в Шампани на нет.

К концу нынешней войны будет, может быть, открыто средство для более простого и действительного уничтожения проволоки на расстоянии. Это средство может, однако, легко устареть к следующей войне, – тогда оно пойдет с молотка… Не приходится ли сделать вывод, что войны происходят слишком редко для нынешней техники».

«Что? – взревел про себя доктор, он был возмущён концовкой статьи до глубины души. – «Войны? Слишком редко?», «Пойдёт с молотка?», может, ещё сдать в ломбард? В утиль?»

Он стал вертеть газету, нет ли продолжения, но продолжения не было, и от ненависти к прочитанному он бросил газету, резко встал и вышел на воздух. Было темно, хоть коли глаз, и тихо. Выйдя со света, Курашвили на секунду ослеп, но через некоторое время увидел под ногами снег. Ногам в смазанных салом сапогах было сухо и тепло, и он осознал, что его не кусает эта сволочь – вошь. В Риге он отмылся в госпитальном душе, продезинфицировал одежду и купил шёлковое бельё и сейчас себя чувствовал нежно и уютно, как на лыжной прогулке в Подмосковье, где-нибудь в Царицыне или в Кунцеве, если бы не эта статья, которую он уже обозначил для себя как подлую. И вдруг его как будто бы толкнули в спину: «Да нет же! Не может такого быть! Надо перечитать концовку! Автор просто издевается над всеми, начиная с мыслителей войны, над теми, кто её замыслил и изобрёл, и над нами, её насекомыми, как мы повисаем на колючей проволоке. Надо перечитать!»

Он вернулся, повара на корточках сидели у печки, и Клешня держал в руках газету. Он подошёл, они вскочили, и Клешня её протянул. Курашвили оглядел поваров, посмотрел им в глаза и увидел, что они ничего в ней не нашли, а если бы и нашли, то ничего бы не поняли – в глазах стоял вопрос.

«Олухи! – с возмущением подумал доктор. – Бараны! Остолопы Царя Небесного, так никогда вы ни черта и не поймёте, сермяга российская! Не ко времени это ещё вам!» Он выдернул газету из рук Клешни, подошёл к лавке, допил остывшую противную жжёнку и ушёл.

* * *

Вяземский наконец-то остался один, если не считать дежурного телефониста. Его можно было не считать.

В углу штабного блиндажа, в шесть накатов с деревянным полом и обшитыми досками стенами, подпёртого под потолок пятью в ряд толстыми брёвнами и с большим столом посередине, стояла субтильная, почти детская рождественская ёлочка. Почти, потому что на ней висели совсем не детские игрушки. Драгуны их сами придумали и сделали в подарок командиру и своим офицерам из разных металлических штук: гильз, обточенных блестящих осколков; висели, правда, несколько конфет в серебряных фантиках, навершием была Вифлеемская звезда, хитро сработанная из баночной жести кузнецом № 1-го эскадрона Петриковым.

Только что приходил чем-то раздосадованный Курашвили, он попрощался с Вяземским и забрал с собой в лазарет отца Иллариона. Офицерское собрание шумно отпраздновало сочельник и наступившее Рождество, выпили приготовленную ротмистром Дроком жжёнку, потом играли в карты, рассказывали старые анекдоты, потом даже пели и наконец-то разошлись по эскадронам.

Вяземский достал письма из дома, разложил их на столе, а перед этим дозвонился до генерала Казнакова и поздравил его с Рождеством. Разговор получился очень добрый.

Он стал перебирать письма.

Сегодня офицеры говорили только о доме, о своих семьях, говорили одновременно, разом, шутили и пели песни и романсы, и всё про мирное время. И Аркадий Иванович вспомнил Санкт-Петербург, квартиру на Садовой, большую, уютную квартиру; свою красивую, умную жену, совсем маленького, тогда ещё не повзрослевшего Жоржика, соседей. Про соседа, полковника военной разведки Илью Ивановича Стрельцова, Вяземскому рассказала Ксения ещё в отпуске; рассказала, как ей показалось, странное, что видела Стрельцова перед самым своим отъездом из Петрограда в Симбирск, и Илья Иванович был в форме морского офицера. Для Ксении это и было странно, а для Аркадия Ивановича нет. Что же тут удивляться, перевели в разведку, только другого ведомства – Военно-морского. Аркадий Иванович тогда ещё подумал, что повезло морякам, получили хорошего разведчика. О том, что Илья Иванович был хороший разведчик, Аркадий Иванович догадывался, хотя в его дела никогда не входил, да и кто бы позволил, это было не в традициях – интересоваться подробностями чужой службы. Но как-то Илья Иванович разговорился сам. На свой день рождения в июне 1914-го он пригласил в гости, и, когда все разошлись и они остались вдвоём, усевшись с коньяком в креслах рабочего кабинета, хозяин произвёл самую суровую оценку международных дел России. Он встал к карте Европы, в обществе кавалергарда Вяземского ему особо было нечего скрывать, поэтому говорил, как показалось Аркадию Ивановичу, предельно откровенно. По его словам, вот-вот должна начаться война, в которую союзники по Антанте непременно втянут Николая II. России с Германией было нечего делить, а если и есть что, то в любом случае на большую войну это не потянуло бы, поэтому русские полки пойдут в бой только в интересах чужих стран, Франции и Англии. Более того, Россия к войне подготовлена плохо, поэтому полкам на фронте придётся туго. Все, кому не лень, говорят о предстоящей войне и дают ей младенческий срок, не более полугода, а для огромной битвы, в которую она, скорее всего, превратится, не хватает в нужном количестве артиллерийского и стрелкового вооружения, аэропланов и автомобилей, снарядов и патронов, продовольствия и медицинских припасов. В конце концов полки будут вынуждены отступить в глубь территории империи!

Аркадий Иванович, слушая рассуждения своего соседа, только качал головой и просил успокоиться. Успокоиться!.. Хорошо, если бы всё то, что тот тогда высказал, оказалось всего лишь возбуждением от выпитого, но пророчество сбылось в точности и до мелочей.

Сейчас, несмотря на светлый праздник, Аркадию Ивановичу было грустно, его сосед по петербургской квартире и коллега по военной службе был прав, те полгода, которые пророчили, прошли, и ещё два раза по полгода, а войне не видно конца. Аркадий Иванович посмотрел на часы, было уже много за полночь и пора было ложиться спать, но вдруг зазвонил телефон, да так резко, что Аркадий Иванович вздрогнул. Из тёмного угла раздался голос телефониста:

– Двадцать второй слушает! – Он немного помолчал и выглянул. – Ваше высокоблагородие, вас к аппарату из дивизии!

Вяземский удивился, взял трубку и услышал голос Казнакова:

– Аркадий Иванович, извините, что беспокою вас в такое время, вам завтра, самое позднее послезавтра необходимо приехать ко мне.

Вяземский слушал и думал о том, что могло случиться.

– Алло! Аркадий Иванович, вы меня слышите?

– Да, Николай Николаевич, я вас хорошо слышу, явиться к вам!

– Вы только заранее не огорчайтесь, новости для вас будут хорошие! Ещё раз поздравляю вас со светлым праздником! Отдыхайте! На участке всё в порядке?

– Да, Николай Николаевич… – Вяземский хотел прибавить «ваше высокопревосходительство», но вспомнил строгое указание из штаба не упоминать номеров частей и чины командования, и услышал:

– Тогда до свидания! Жду!

* * *

В среду, 29 декабря 1915 года Тверское юнкерское кавалерийское училище было построено в актовом зале. Когда строй юнкеров замер, когда юнкера подняли подбородки и затаили последний вдох, перед ними вышел начальник Тверского гарнизона.

– Господа юнкера! – провозгласил он. – От имени командования Московского военного округа и Тверского гарнизона поздравляю вас со светлым праздником Рождества Христова! – Он глянул на начальника училища, Кучин кивнул своему заместителю по строевой, и тот вышел перед строем:

– На-а моли-итву-у! Шапки долой!

Юнкера бухнулись коленями в деревянный гулкий пол, и батюшка начал службу.

Когда торжественная служба была кончена, снова взял слово начальник гарнизона.

– Господа юнкера! – обратился он по бумажке. – Сегодня приказом по гарнизону объявляю личному составу Тверского юнкерского кавалерийского училища о результатах проведения досрочных испытаний! Юнкера Жамин, Ростовский и Сохновский успешно сдали все испытательные экзамены и окончили курс обучения в училище досрочно! – Начальник оторвался от бумажки, поднял глаза на юнкеров и произнёс: – Господа юнкера! Учение трёх ваших товарищей закончилось, а война ещё нет!

Жамин стоял впереди своего полуэскадрона и слушал затаив дыхание.

Начальник гарнизона продолжал:

– На основании приказа командующего Московским военным округом юнкерам Ростовскому, Сохновскому и Жамину присваивается первое офицерское звание «прапорщик»! Поздравляю вас офицерами!

Заместитель по строю прокричал «Ура!».

Юнкера набрали полные груди и грянули…

Когда гул от троекратного «ура» стих и воздух в манеже успокоился, начальник гарнизона уступил место начальнику училища.

– Господа! – обратился он к героям события. – Поздравляю вас с досрочным окончанием училища, желаю доблестной службы на пользу государя и Отечества!

Юнкера снова прокричали «ура», и Кучин закончил:

– Господа Ростовский, Сохновский и Жамин выписку из приказа об окончании и приказ о распределении получат у меня, – он вытащил часы, – через час.

Кучин уступил место заместителю по строевой, и тот прокричал:

– Господа юнкера-а-а-а! Вольно-о-о! Р-р-разойди-и-ись!

* * *

Впереди ещё был целый час, и Жамин не знал, куда себя девать. Он пошёл на конюшни попрощаться со своим дончаком, который верно служил ему полгода и не ревновал к англичанину, один раз они всё же встретились. Конь животное не ревнивое, и поменять хозяина ему быстро, конь, как лавка, на которой могут сидеть кто угодно и даже вместе целой кучей, только бы сил хватило. Фёдор имел для Чалого хлебную корку, и Чалый его будто ждал. Когда Жамин подошёл, Чалый поднял морду и так выдохнул, что у Фёдора ёкнуло сердце, а у Чалого селезёнка. Фёдору так показалось. Он взялся за недоуздок и повёл Чалого из конюшни, провёл по периметру училища и привёл обратно. Чалый был единственный, к кому Жамин в училище относился просто.

Однако время тянулось, и тогда Жамин зашёл в пустой класс и сел к окну. Здесь он сидел месяц назад, здесь читал письмо от Елены Павловны, здесь понял, что его счастье ещё где-то впереди, а про Серафиму забыл думать. Позавчера он узнал от случайно встреченной им горничной, что Елена Павловна в Москве задерживается и будет, скорее всего, в конце Святок.

«Ну что же, в конце Святок так в конце Святок», – думал он.

Мысль медленно текла, как время, он сидел на парте и смотрел в окно: «А может, я зря поторопился и с разговором, и с предложением руки и сердца, и с экзаменами. Может, надо было досидеть эти восемь месяцев, авось за это время что-то бы и случилось, мало ли?» И он представил себе, как провожает Елену Павловну на вокзал или встречает, как старый друг, без всякого жениховства: вот они заходят в зал ожидания, вот идут позади носильщика, или он покупает билеты, вот выходят на перрон, поезд отходит, они машут друг другу руками, он грустит и возвращается в зал и… И Жамин аж вздрогнул, в зале ожидания Тверского железнодорожного вокзала он снова увидел сидящего на корточках, прислонившегося спиною к стене, дремлющего… Четвертакова!

Жамин аж подскочил!

«Вот почему надо было быстро закончить и вернуться в полк! Вот почему! Хочу в полк! Хочу в полк – прапорщиком! Ты у меня ещё дождёшься, чёртова Тайга!» Жамин тогда, в октябре, в первых числах, увидел Четвертакова и увидел, что и Четвертаков увидел его, но не поднялся, остался сидеть и вроде даже насмехался. А у Фёдора в тот день было такое прекрасное настроение: первый раз в карауле, в городе, при оружии, в новеньких, только что построенных сапогах. А этот Четвертаков! Одна гимнастерка чего стоила, полы мыть…»

Вдруг открылась дверь, и кто-то проорал:

– Чего сидишь, начальник училища ждёт! – и захлопнул дверь. И тут Жамин понял – это был последний цук его однокашников – юнкер прапорщику, и на «ты»!

Жамин не успел разглядеть, кто это был, в училище с утра завелась суета по поводу торжественного построения. Он сорвался и подбежал к кабинету начальника. Из двери выходил Ростовский и радостно светился. Фёдор его остановил:

– Куда?

– Гусарский Ахтырский!

«Ух ты!» – успел подумать Жамин.

– А погоны?

– В полку! – не переставая улыбался Ростовский.

– А приказ?

– Вот! – Ростовский показал какие-то бумаги. – Аттестат, предписание и дубликат!

– Поздравляю! – сказал Жамин, в это время открылась дверь, и высунулся адъютант училища:

– Прапорщик Жамин!

* * *

Когда Жамин строевым шагом зашёл в кабинет начальника училища, Кучин, Агокас, заместитель по строевой и адъютант поднялись навстречу, и Жамин закричал, глядя чуть выше головы Кучина на парадный портрет императора:

– Вахмистр Жамин! Представлюсь по случаю присвоения первого офицерского звания «прапорщик»!

Кучин протянул руку:

– Поздравляю! Признаться, за вас мы особенно рады! Правда, господа? – Он обернулся к офицерам.

По очереди руку Жамину жали инспектор класса, заместитель по строевой и адъютант. Начальник гарнизона просил его извинить и отбыл сразу после построения, не отказавшись, правда, от трёх рюмок коньяку и пары долек марокканских мандаринов. Ещё в кабинете пахло шоколадом.

– Господин прапорщик! Фёдор Гаврилович!

У Жамина чуть не подкосились ноги, и на мгновение поплыли кабинет и портрет императора – начальник училища полковник Кучин назвал его по имени-отчеству.

– Мы долго раздумывали и почли за лучшее…

Жамин внутренне встряхнулся и стал смотреть полковнику в глаза.

– Дело в том, что…

Тут вперёд выступил инспектор класса капитан Агокас:

– Господин полковник, позвольте мне!

Полковник чуть отступил назад, а Агокас вышел вперёд.

– Мы действительно почли за лучшее отставить рассмотрение запроса из вашего полка о вашем возвращении и приготовили для вас другое назначение…

Жамин насторожился.

– …Двадцать четвёртого ноября сего тысяча девятьсот пятнадцатого года вышел приказ за номером двести девяносто о введении в Действующей армии специальных военно-полевых отрядов. В частности, такой отряд в настоящее время формируется в составе Северного фронта, там же ваш полк. Задачи у него очень сложные и ответственные… Поэтому, с учётом результатов ваших испытаний и характеристик, мы действительно сочли необходимым рекомендовать вас в этот отряд, тем более что сейчас он находится в стадии формирования, и вы там будете в первых рядах офицеров. Вот ваши документы. – Агокас подошёл к столу начальника училища и взял бумаги. – Специальное предписание вы получите по прибытии в штабе фронта. Вам следует отбыть не позже завтра, а именно тридцатого декабря, и на месте вас ждут ко второму, самое позднее третьему января.

Агокас уступил место Кучину:

– Обстановка на фронте очень непростая, а задачи у подобного рода отрядов очень ответственные, расшифровку вы получите на месте. Благодарим за достойные результаты! Вы можете быть свободны! Ещё раз, Фёдор Гаврилович, примите наши поздравления. Можете идти!

– Слушаюсь!

Прапорщик Жамин развернулся кругом и с бумагами в руках вышел из кабинета начальника училища. Сейчас он больше всего хотел, чтобы за дверью кабинета никого не было.

Все свои вещи Фёдор собрал загодя. У ворот училища в отцовской рессорной коляске его поджидал брат. Во дворе кучками стояли юнкера и прощались с Ростовским и Сохновским. Только что Жамин прошёл мимо них, но ни на кого не обернулся, и никто не окликнул его. Это было, как и должно было быть! В конце концов, он приехал сюда не просителем, а по воле командования полка, во-вторых, не дружбу же заводить он сюда приехал, а в-третьих, ему так стал противен русский характер за то, что, чтобы жить всласть, надо окружить себя чем угодно – и друзьями тоже – с одной целью: ничего не делать! А как же вы тогда чего бы то ни было добьётесь? – думалось Жамину. Он помнил своего деда, хотя тот помер, когда Федя был ещё совсем маленьким, годика четыре, как дед выглядел – будто дерево низкорослое толстое в три обхвата и косматое вырвали из леса и научили ходить по двору. Только здесь маленький Федя видел деда, со двора Федю не пускали. И очень редко – дед дома почти не бывал: летом рыбалил и возил рыбу в Тверь, дрался за место в торговых рядах, бывал бит. Возвращался домой, пил, побивал бабку и старшего сына Гаврюху с братьями и никогда не ночевал в избе, а только на сеновале или в конюшне, где год от года прибавлялось конских голов. И воняло от него так, что кони начинали тропотать, когда он входил. Вот так работал дед. Так же работал отец, только уже грамотный, так же отец научил работать и сыновей, и в первую очередь Федю. И бил, бывало, и обидно, случалось, да только по размышлении Фёдору становилось понятно, что бил батя справедливо. А как ещё? Интересы семьи и дела всегда были главнее, чем любой личный интерес мальчишки-подростка, тем более что все их интересы, этих мальчишек, известны наперёд – никто не стал взрослым, миновав возраст мальчишки. И пахло от бати уже не так.

Фёдор садился в коляску, брат укладывал чемодан, и Фёдор оглянулся на училище: вон они стоят, мальчишки офицерские сынки и великовозрастные мальчишки. Это которые из войск: лентяи, пьяницы и бабники. Да и бог с ними! У Фёдора проскочила мысль: всё одно, война всех слопает и не подавится, трудяга ты или кто!

Брат тряхнул вожжами, лёгкая коляска на резиновом ходу тронулась, и Дракон скосил глаз влево, отыскивая хозяина. Фёдор натянул медвежью полость под самый подбородок, стоял крепкий мороз, светило солнце и кололо тонким, обжигающе холодным воздухом с востока.

И из Петрограда дули ветры.

Ещё в конце ноября стало известно, что дезертирство в действующей армии приобрело такие размеры, что было принято решение создать при жандармских управлениях фронтов специальные отряды, которые загородили бы фронты и, как сеть, отлавливали дезертиров и паникёров. И 24 ноября появился приказ № 290.

В отряды отбирали лучших из армейских, жандармских и казаков. В случае сопротивления дезертиров, особенно групп, а более того, если вооруженные, приказ предусматривал расстрел. И гарнизон и юнкера восприняли эту новость настороженно, и мало кому захотелось попасть в эти отряды, хотя все понимали их необходимость. Фёдор о такой возможности даже не думал. Он был уверен в том, что непременно вернётся в полк, у него аж зудело, ведь там Четвертаков-вахмистр, нижний чин!

И, отъезжая от изгороди училища, он подумал: «Ну что ж, Четвертаков, знать, мне в полк не судьба! Живи! Долго жить будешь!!!»

Фёдор сплюнул через борт коляски, брат обернулся, а Дракон вдруг сорвался с места.

«А может, ещё свидимся!»

* * *

А с российских железных, шоссейных и просёлочных дорог, по которым на фронт двигалось пополнение, раздавалось:

Одолеем супостата!

Накладём ему в штаны.

Сила русского солдата —

Царю-батюшке верны-ы-ы!

* * *

Автор выражает благодарность: А. Тергалинскому, М. Климанову, М. Митюку, С. Айрапетяну, Р. Айрапетяну, С. Кудрявцеву, Ю. Мацуленко, Л. Ширяеву, И. Князевской, В. Князевскому, Д. Шмидту, С. Медведеву, А. Леденеву, В. Пугачеву, Р. Щуровой, В. Курашвили, Зенону Соколову и его супруге Наташе.

Сноски

1

В письмах и документах сохранена орфография и пунктуация авторов.